Было по-прежнему темно, длинные доски смутно лежали посреди чёрной земли. Он бежал по ним, и ему казалось, что стук двоится.

33

Лука взобрался на пригорок и побежал дальше. Он выскочил на перекрёсток: вдоль улиц стояли двухэтажные дома из красного и белого кирпича. Метрах в двадцати остановилась маршрутка, в которую стали забираться люди.

Лука сел у окна, передал за проезд, водитель долго и недовольно искал сдачу. Лука боролся с учащённым дыханием, которое, как ему казалось, было слишком шумным и привлекало внимание.

Вскоре заехали в село с невысокими домами и зарослями садов.

– Ряженое! – крикнул водитель.

Лука напрягся, вглядываясь в темноту, никто не вышел, залезли две бабуси.

Маршрутка вернулась на шоссе. Светало, розовело, таяли ночные облачные сгустки, проступали поля и хуторки.

Луку не переставая трясло, и он надеялся, что это не очень заметно из-за общей механичной тряски. Солнце открылось, как рана, быстро становясь таким ярким, что больно смотреть. Но и закрыть глаза и не смотреть Лука не мог.

Часа через два въехали в Ростов: бетонные заборы, мост над речушкой, выгнутой в кустах, ослепительный купол белоснежной новой церкви с мачтой колокольни…

Лука вышел где-то. Солнце поднималось всё выше, но вокруг ещё лежали долгие тени, сохранявшие зябкость ночи.

Надо на поезд, лучше на поезде. Он зашёл в магазин, купил бутылку газированной воды и лаваш, спросил у продавщицы: а где вокзал, – оказалось, можно пешком. Лука шёл по широким улицам, откусывая хлеб и запивая минералкой. Он принялся идти быстрее, потом замедлился, боясь выделиться среди редких прохожих. Неизвестно сколько он шёл, под конец сил совсем не было, но он знал, что надо идти, и тут начался спуск.

Вокзал он заметил сразу – внушительное зеркальное здание, сверкавшее от солнца.

Пристроился к небольшой очереди в кассу. Свободное место нашлось на поезде Адлер – Москва: прибывал всего через час.

Выискал, где притулиться, сел на дырчатое железное кресло между других людей, вслушиваясь в череду непрерывных объявлений, сгорбившись и обхватив колени руками.

Лука двигал пальцами под коленными чашечками, где помягче, как бы разминая воск, пытаясь унять мелкую частую дрожь. Он слушал объявление за объявлением, выводимые участливым голосом, и ни о чём не думал, погрузился в мелодию гулкой женской речи и чуть не пропустил посадку, внезапно сообразив, что его поезд называют в который раз.

Он выскочил на нужный перрон, пробежал мимо вагонов и обрёл свой плацкарт.

Было душновато, попахивало пивом. Пока Лука шёл по проходу, там и тут на уровне лица торчали пятки, в носках и без, кто-то всхрапывал утренним сном. Он вскарабкался на верхнюю полку, снял свитер, лёг на живот и уставился в окно.

В замедленном кружении проплывали рощицы и кустарники, скорость нарастала, всё решительнее отсчитывая белые полосы на стволах пирамидальных тополей.

«Бог-спас – Бог-спас – Бог-спас», – стучали колёса и раскачивало вагон.

Всё трещало, на столиках позвякивало стекло.

Неизвестно сколько прошло времени. Лука лежал на том же месте в той же позе, теряя и обретая себя в летучих заоконных видениях.

Хлопнула дверь в тамбур, зашумел мужской голос в коридоре, почудилось: Авель. Лука в страхе вслушивался, накатил встречный скоростной грохот…

Перед глазами вместо мелькавших кустов возник мужик, который пьёт пиво, скалится в волнистую бороду и чокается с аквариумом.

Мысли мелькали и путались.

Ничего, встанет, всё с ним будет нормально. А вдруг он там истёк кровью? Если с ним плохо, Луку станут искать. Могут посадить…

А вдруг он очнётся и поедет следом?

Лука задумался о том, что не знает, чего избежал. Возможно, был на волосок от смерти. Этот ненормальный мог придушить, ночью вывез бы, зарыл в степи, в желтоватом поле, проносящемся за окном… И выросший Тимоша стал бы говорить: когда-то у меня был брат, а потом неизвестно куда подевался, пропал бесследно.

Спасение из лап душителя – конечно, чудо. Ещё какое! Но почему-то оно не было особо удивительным, будто кто-то всё так и задумал. Он привык к ощущению защищённости, к тому, что папа всё время молится за него, молится вся Церковь – имя Луки в синодиках храмов и в помянниках у стольких богоугодных людей, за него в монастырях читают Неусыпаемую Псалтирь… Лука представлял эту защиту как отдалённый немолчный согласный гул.

Он стал вспоминать исповедные откровения Авеля.

Авель, Валерка, или как его там, поджёг дом сверху, папины святыни, домашний храм, а Лука, выходит, осквернил всё снизу, иконостас. Какая-то дьявольская месть-месса… Ещё и через сына. Не зря говорят: бес мстит священникам через детей. Луку давно не покидало ощущение чего-то демонического, которое им крутит и может вредить семье, и оно было не менее постоянным, чем ощущение небесной защиты.

Лука ехал в Москву. Но обратно в семью совсем не хотелось. Дома убьют после всего, что он сотворил. Такого папа не простит. Обратят в рабство. Отправят в семинарию или армию.

Но если не домой, то куда? Сознание высветило мордашку Леси, и он погасил её усилием. С Лесей всё кончено. Егор больше не друг. Да и где они его поселят? Живут с родителями. В Москве прятаться не у кого. Лука подумал про папиного прихожанина Ивана Антоновича. Когда-то он позвал к себе в гости, куда-то возле Полянки – смутно помнилась арка и старый дом. Едва впустив, старик в прихожей ложным басом запел «Двенадцать разбойников» и хвастался телеграммой от писателя Белова, а ещё на дверь были наклеены рифмованные проклятья в адрес ушедшей от него жены. Наверняка сдаст в тот же день.

Не назад же к Авелю?

Господи, и как только Авель всех развёл?

Родители были доверчивы, но и подозрительны тоже. Липовые монахи и монахини возникали на приходе не раз, пытаясь насобирать денег, но их быстро раскрывали. А ему все поверили.

Может, потому что им вела не корысть, а боль? Вспомнилась какая-то отрешённая грусть в глубине диких карих глаз с длинными, как у девушки, ресницами.

В том, как он разоблачился, и в том, как разоблачал отца, было много такого, что ещё предстояло обдумать.

Авель верит, что прав.

Поезд зафырчал и встал. За окном раскинулся малиновый закат, Лука коснулся кончиком носа стекла, оно было нагретым, зашумели на полустанке и в коридоре. «Кукуруза! Пиво, холодное пиво! Раки! Пирожки с картошкой!» Он замер, прислушиваясь к голосам, различая мужской, знакомый. Опять мерещилось…

Лежал, вжавшись в одеяло и не оборачиваясь на проходивших по вагону. Час, другой… Росчерки огней по серой мгле…

Пролетела и растаяла деревенька