Ночью Лука подвис, опираясь локтями, и нащупал ногой край нижней полки. Натянул кеды, зашёл в туалет и в зеркале, по которому ползали капли чужих умываний, увидел свою шею в розоватых следах – и опять стало потряхивать. Он вернулся на место, смотрел в черноту и воображал в поле шевеление живой души. Но чернота была безразлична и безраздельна.

В этой черноте мерещилось круговое движение проносившейся мимо вселенной. Он крутил и крутил то, что его волновало.

…И темень, и дребезг, и чернобородый, читающий, как дьячок, интимный дневник смертницы… И её синий халат, заляпанный воском. Она пальцами давит оплывшие свечки, прихлопывает огоньки, вьётся дымок… Тёмные кудряшки, острый взгляд. У неё с братом были одинаковые блестящие глаза, как маслины из одной банки.

Лука слышал историю, что однажды она дала пощёчину регентше и была на месяц отлучена от храма. В другой раз папа поехал на метро, она следовала за ним до вагона, а когда он заходил, упала на колени и растянулась в земном поклоне.

Лука вспомнил, как мама спросила немного раздражённо: «Зачем ты её терпишь?» – папа ответил, что ему её жалко. «Внимание, терпение, прощение, – шелестящий папин голос. – Это не триада, а трирая», – и тихий смех.

Или врал? И между ними что-то было?

Она же писала, что что-то было.

Авель правду говорит: вокруг папы полно баб.

Отец объяснял, почему в храме так много женщин: жены-мироносицы первыми пришли к воскресшему. Лука всегда думал, что отец спасает их всех от одиночества, юных дев и немолодых вдов. Некоторые прихожанки сбивались в стайки. Они читали «молитвы по соглашению» за здоровье настоятеля: один и тот же акафист в одно и то же время на любом расстоянии друг от друга… Папа их благословлял, он знал про своего деда, что за него, когда он сидел в тюрьме, также молились разлучённые с ним духовные чада, и это давало ему силу претерпевать испытания.

Женщины всё время жаловались друг на друга и, казалось, умиляли этим отца.

Они боролись за своего пастыря.

В исповедях цвели доносы: искусила, ввела во искушение. Естественно, больше всего доносов было на матушку: «ходила по храму во время вашей проповеди», «разговаривала при пении Трисвятого», «раздаёт деньги бомжам на паперти, которые их пропьют» и т. д. и т. п. …

Кто смирялся – так это мама. Даже с тем, что он, став священником, как положено, снял обручальное кольцо, словно уже не принадлежал ей одной.

Так что же папа? Лука вспоминал, как он вёл себя с Надей, а она с ним…

Она не только его возила, она следила за его здоровьем, ходила с ним гулять, освоила все премудрости рыбалки, подарила скандинавские палки и даже гимнастику заставляла делать на даче, так что из его комнаты доносилось пыхтение под её мелодичный счёт, и постоянно шпыняла бабушку и маму. Лука представил её тонкие злые пальчики, штурмующие электропианино. Могли ли они тайно ласкать отца? Брр…

А папина прежняя помощница? Почему они расстались? Однажды летом Зина повезла отца к себе на дачу, и Луку с Тимошей тоже. Как узнал позже Лука, маму она даже не пригласила. Купание в мутных глинистых прудах, малина с куста, игра в бадминтон… Вечером, когда Тимоша уже спал, Зина и папа собрались на прогулку. Лука хотел с ними, но Зина довольно грубо сказала, что ему пора спать. И всё же он выскользнул из дома и, прикрываясь большими вязами вдоль дороги, следовал за ними на незначительном расстоянии. Ему было двенадцать, не то чтобы он что-то мог подозревать, он просто обиделся, что его не взяли, и изображал ищейку. Потом они встали, где потемнее, и было похоже, что голова Зины склонилась и прильнула к отцу. Лука бесшумно подобрался ближе и увидел папину руку на её голове. Стало так неприятно, что он хотел их окликнуть, но в этот момент ветерок принёс слова молитвы…

Луку разбудила звонкая встряска, поезд приближался к Москве.

Он проснулся с уверенностью, что атеист, с ясным знанием, что со смертью умрёт мозг и всё кончится.

Над зелёными кронами, ниже проводов тянулась золотистая солнечная струна.

Поезд наполнялся утренними суматошными звуками и сбавлял ход. Многоэтажки, машины, улицы, железные ограждения в граффити…

– Налегке, – засмеялась беленькая проводница.

Он развёл руками, ступил на перрон, и людской поток увлёк его под громоздкий навес Казанского вокзала.

Часть вторая

1

Решение пришло так, как будто давно было готово.

Лука помнил название города, откуда прилетал друг их семьи, всегда звавший в гости (как-то даже встречали его с папой в аэропорту). Почему-то Лука знал и чувствовал, что на него последняя надежда. Терять нечего, оставалось к нему – в самую дальнюю даль… Куда точно, Лука понимал плохо. Забайкалье – это где такое? Там Байкал? Или это ещё дальше – за Байкалом? Он вообще мало где бывал в России.

Он стоял в вагоне метро, изучая схему, ощущая, как поднимается горячий свет волнения.

До Домодедово он, к собственному удивлению, добрался быстро. В огромном и многолюдном аэропорту, едва он встал за билетом, ему пришла в голову мысль, почему-то не приходившая на ростовском вокзале: сейчас всё погубит автоматика, на экране высветится, что он в розыске, женщина нажмёт тайную кнопку, и он окажется в ловушке. Лука устало и небрежно сказал: «В Читу…», и, протягивая измявшийся паспорт, старался выглядеть как можно беспечнее. Кассирша, ничуть не меняясь в лице, предложила вечерний рейс. Билет оказался уж очень дорогим, так что пачка зримо истощилась, и стягивавшая её резинка начала болтаться, пришлось затянуть в два оборота.

Он первый раз летел один, а тут – такое расстояние…

Под крылом, стрелявшим в темноту белыми вспышками, золотилась рыжина вечерней столицы.

Постепенно огни редели. В черноте, напоминавшей водную, возникали отдельные, слабо светившиеся островки и кораблики, а чернота становилась шире и непрогляднее.

Заложило уши, он вставил в них указательные пальцы и стал крутить, а когда одновременно полуоткрыл, ворвался такой шипящий шум, как будто нахлынуло море.

Тьма потихоньку переходила в свою противоположность. Самолёт потряхивало, в оконце иллюминатора взбалтывалась голубоватая муть рассвета. Вскоре светящаяся голубизна отделилась от розоватых облаков, которые прозрачно плыли ниже, а совсем внизу коричневатыми панцирями тянулось загадочное пространство.

Когда приземлились, он долго не выходил, пропуская всех и припав к иллюминатору. Только что был на юге, и вот – другой конец страны.

В аэропорту стояли люди, встречая прилетевших. Лука инстинктивно всматривался