деревьях печёные яблоки висят. Срываем их, а они прямо как из печки! Вот ей-богу, не вру! До победы, дай Бог, доживу, стану рассказывать — ведь никто не поверит! Ладно, потопали мы. Прощай, поручик. Рота, в колонну по четверо становись! — крикнул он, отходя к дороге. — За мной, шагом марш!

— Обрезай постромки, сбрасывай! — Толпа у гати поднатужилась и, перевернув телегу, скинула её в болотину. По настилам из брёвен прокатилась карета какого-то барина, а за ней потянулись телеги простолюдинов. Чанов со своими драгунами выносили тела убитых Данилова Никиты и Носова Егора. Ковылял на своих двоих окровавленный Утехин, Ярыгин с Казаковым волокли хозяина скинутой в болото телеги, а за ними, стеная, шла в окружении плачущей ребятни его баба. Та ещё картина.

«Как же паршиво всё получилось, а ведь война только-только начинается. Сколько ещё ребяток в землю ляжет?» — крутились в голове мрачные мысли.

Хоронили убитых в одной могиле. Покойно, со сложенными на груди руками лежали два драгуна и простой русский мужик.

— Никита, Никита, как же так, — промолвил чуть слышно Тимофей. — Кавказ, Дунайскую кампанию прошёл и сгинул у смоленского болота.

— Такой тихий, спокойный всегда был, — произнёс Чанов. — Первая опора мне в артели.

— А Егорка как живой, — заметил Блохин. — Как будто сейчас откроет глаза, засмеётся и скажет: «А чего это вы тут столпились все, братцы?!»

— Закапываем, вашбродь? — спросил Смирнов. — Арьергард казачий уже отъехал.

— Закапывайте. Архип Степанович, читай молитву.

Земля упала на тела, и истошно взвыла жена погибшего мужика. Вскоре на насыпанный холмик установили три креста.

— Отделение, товьсь! — скомандовал поручик. — Пли!

Восемь ружейных стволов громыхнули прощальный салют.

— Куда вы теперь, Ефросинья? — спросил обнимавшую детей женщину Тимофей.

— В монастырь, барин, — ответила та тусклым, каким-то бесцветным голосом. — Есть тут рядом монастырь. Куда же ещё с детьми и без хозяина? Авось примут в прислугу.

— На вот, возьми, собрали мы что смогли. — Тимофей вложил в её руки кожаный кошель. — Прости, Ефросинья, ехать нам нужно, войска отошли. Прости Христа ради. — И опустив голову, пошёл в ту сторону, где драгуны седлали коней.

— Взвод, по коням! За мной, марш!

Глава 12. Ольховка

Через пару часов взвод, обогнав несколько войсковых колонн, соединился с основными силами полка.

— Двое убито, господин капитан, одного раненого в лазаретный обоз определили, — докладывал командиру эскадрона итоги боя у гати Тимофей. — Драгуну Очепову улан копьём плечо вскользь задел. Рана неопасная. Просит его в лазарет не отправлять. Говорит, что в седле он быстрее поправится.

— Ещё трое выбыло, — вздохнув, произнёс Копорский. — Главного сражения не давали, а в эскадронах строевых чинов уже чуть ли не треть словно корова языком слизнула. Если и дальше так пойдёт, воевать некем будет. Одна надежда на подкрепления.

— Ожидаются, Пётр Сергеевич? — встрепенулся Гончаров.

— Ну как ожидаются, — произнёс тот, пожимая плечами. — Вроде говорят, что резервный полк из-под Конотопа идёт. В тамошнее рекрутское депо ведь наш полковой командир Семеко Савва Яковлевич ещё зимой был отряжён, для формирования резервов. Потому и командует здесь барон Штакельберг, пока он там рекрутами занимается. Думали ведь в каждый из полков по пятому строевому эскадрону добавить, а получил его только один наш, Киевский, из дунайского пополнения. Но теперь даже не знаю, будут ли вообще в других полках дополнительные вводить[42]. Здесь хотя бы те эскадроны, что и так сейчас есть, укомплектовать бы. Наша бригада ещё свою боеспособность сохранила, а вот в двенадцатой Харьковский драгунский французы ох как хорошо потрепали. Ладно, пока идём в сторону Дорогобужа, командование хочет собрать там все войска, расстроенные и разъединённые отходом от Смоленска. Может, и на генеральное сражение даже решится, посмотрим. Наше дело, Тимофей, пока что марш.

Пройдя около десяти вёрст по ночным дорогам, уже под утро на выгоне какого-то сельца барон Штакельберг дал полку два часа отдыха.

— В первую очередь обихаживаем коней! — покрикивали командиры эскадронов. — Потом о себе будете думать!

— По гарнцу овса насыпаем! — сообщил подошедший от Копорского Тимофей. — Потом всех коней на выпас. В саквах только на один день фуража осталось. Не знаю, когда пополнят.

Янтарь хрумкал, опуская морду в кожаное ведро.

— Ешь-ешь, коняка. — Тимофей погладил его по холке. — Потом тебя Степаныч ближе к лесу отгонит, там и трава погуще.

Словно понимая, о чём речь, тот вытащил из ведра башку и, мотнув ей, громко фыркнул.

— Не балуй, а то сухарь не дам! — буркнул поручик. — Ешь давай, не отвлекайся.

Небо на востоке начинало сереть. Откуда-то издали из-за леса еле слышно бумкнуло, потом ещё, ещё, и разрозненные выстрелы слились в канонаду.

— Пушки бьют, — остановил коня проезжавший мимо Петровский. — Гляди, как рано начали.

— А где это, господин майор? — поинтересовался Тимофей.

— Отряд генерала Тучкова с подошедшими к нему подкреплениями второй день французов у Валутиной горы сдерживает, — пояснил тот. — Лишь бы до полудня его войска устояли, иначе неприятель нам пути отхода перекроет. Так что долгого отдыха тут не получится, поручик. Ещё час — и все выходим на марш.

Драгуны перекусили сухарями, запили их водой, и после небольшого отдыха полк продолжил движение. На большую Московскую дорогу вышли у деревни Тычининой. Вправо, в ту сторону, где гремело сражение, катила на передках конноартиллерийская рота, перед ней скакал эскадрон гусар.

— В сторону, в сторону! — горланил офицер с майорским горжетом. — Дай проход подкреплению!

— Полк, вправо принять! — рявкнул Штакельберг. — Стой!

Мимо, подпрыгивая на ухабах, прокатились орудия. Только было подполковник хотел дать команду возобновить марш, как показалась колонна лёгкой пехоты. Запылённые егеря, держа свои укороченные ружья на плечах, шли быстрым шагом.

— Видать, жаркое дело. — Копорский кивнул в ту сторону, откуда долетели звуки канонады. — Гляди-ка, подкрепления подбрасывают. Не смогли французы нас тут перехватить, теперь-то уж армиям прямая дорога к Дорогобужу или Вязьме.

С головы колонны долетела команда, и драгуны, выйдя на дорогу, продолжили марш. Перейдя у Соловьёвой переправы через Днепр, армии достигли Дорогобужа двенадцатого августа. С утра оба командующих армиями предприняли объезд своих войск и окрестностей с целью определения места для генерального сражения.

— Князь Багратион в страшном гневе был, — рассказывал командирам эскадронов квартирмейстер. — При всех позволил себе ответственного за возведение укреплений полковника Карла Толя обругать. Требовал или расстрелять его, или разжаловать в солдаты. Позиция, дескать, и так тут плохая, слишком тесная для манёвра, так ещё и укрепления чуть ли не боком или тылом по направлению ожидаемого подхода неприятеля заложили.

— И что же, разжаловали? — поинтересовался капитан Волощенко.

— Ну коне-ечно, — протянул насмешливо майор. — У Барклая-де-Толли особая приязнь к этому полковнику. Решают