ритм настроения, сокровенное биение своего сердца, не наделяя их конкретной формой. Это, однако, ведет лишь к сухой математике или к разновидности абстрактного экспрессионизма, сводящегося к однообразию и оскудению форм… Между тем та форма, которая может примирить человека с его миром, есть „искусство общения“, благодаря которому человек в любой момент способен распознать свое собственное выражение и облик, являемые миру».

Что в действительности волнует сегодня художников – это сознательное воссоединение их собственной духовной реальности с реальностью мира и природы; или, в крайнем случае, новые союз тела и души, материи и духа. В этом их путь «к обретению своей человеческой значимости». Только сейчас осознается и преодолевается огромный разрыв, образовавшийся в современном искусстве (между «великой абстракцией» и «великим реализмом»).

Для постороннего наблюдателя это в первую очередь проявляется в изменившейся атмосфере современной живописи. Картины Альфреда Манессье и родившегося в Бельгии художника Густава Сингье, несмотря на их абстрактную манеру, излучают веру в мир, и их эмоциональная насыщенность, несмотря на всю напряженность, не мешает гармонии форм и цвета, часто доходящей до спокойной умиротворенности. На знаменитых гобеленах французского художника Жана Лурката, созданных в 1950-х годах, пышность природы затмевает все остальное. Его искусство можно считать как чувственным, так и имагинативным.

Спокойная гармония форм и цвета обнаруживается также в творчестве Пауля Клее. Именно к ней он всю жизнь стремился. Он понял необходимость непротивления злу: «Зло не должно быть торжествующим или униженным врагом, но, прежде всего, сотрудничающей силой». Однако начинал Клее не с этого. Он жил вблизи «мертвых и нерожденных», почти на космическом расстоянии от мира сего, тогда как молодое поколение художников, можно сказать, было более тесно привязано к земному началу.

Следует отметить один важный момент – это то, что, продвинувшись до различения единства противоположностей, современная живопись заинтересовалась религиозной тематикой. «Метафизическая пустота», похоже, была преодолена, и случилось невероятное: церковь сделалась покровителем современного искусства. Достаточно упомянуть здесь такие примеры, как храм Всех Святых в Гасле, с витражами, расписанными Альфредом Манессье; церковь в Асси, в оформлении которой принимали участие многие современные художники; часовню Матисса в Вэнсе и церковь в Адинкуре, украшенную работами Жана Базена и французского художника Фернана Леже.

То, что врата Церкви открылись для современного искусства, означает не просто широту взглядов и проявление терпимости церковных управителей. Это символизирует и изменение в отношении современного искусства к христианству. Такое сотрудничество оказалось возможным благодаря компенсаторной роли древних герметических движений, подготовивших необходимую почву для подобного взаимодействия. Выше отмечалось, что при обсуждении животных, символизирующих Христа, свет и хтонические духи взаимно дополняют друг друга, образуя единое целое. Кажется, сегодня настало время, когда можно выйти на качественно новый уровень решения этой тысячелетней проблемы.

Мы не можем предугадать, что сулит нам будущее: даст ли смыкание противоположностей позитивные результаты, или этот путь приблизит к невообразимым еще катастрофам. В мире слишком много тревог и страхов, и они до сих пор являются доминирующими факторами в искусстве и в обществе. А главное, у человека все еще слишком мало желания применить к себе и своей жизни выводы, которые можно извлечь из искусства, хотя он, может быть, и готов принять их в искусстве. Художник часто бессознательно выражает, не вызывая враждебного к себе отношения, много такого, что, будучи высказано пациенту психологом, неизбежно дало бы негативную реакцию. Этот факт может быть продемонстрирован даже более наглядно в литературе, чем в изобразительном искусстве. Слушая рассуждения психотерапевта, человек чувствует личный вызов; то же, что хочет сказать художник, как правило, особенно в наше время, остается безличным и ни к кому не относится.

И все же представляется необходимым и важным, чтобы уже в наше время какие-то признаки более целостной, более человечной формы самовыражения стали ощутимы. Мне видится проблеск надежды на это (я пишу настоящую главу в 1961 году) в ряде полотен французского художника Пьера Сулажа. Из-за нагромождения огромных черных балок или стропил мерцают золотисто-голубые лучи. Свет пробивается сквозь тьму.

Часть 5

Иоланда Якоби. Символы в индивидуальном анализе

Начало анализа

Широко распространено мнение о том, что методы юнгианской психологии применимы лишь к людям, достигшим среднего возраста. Действительно, многие мужчины и женщины проживают половину своей жизни, так и не став психологически зрелыми, поэтому им и необходимо помочь наверстать упущенное в их развитии. Они не завершили первую часть процесса индивидуации, описанного д-ром М.-Л. фон Франц. Но также правда и то, что молодой человек может столкнуться с серьезными проблемами в процессе своего личностного становления. Если этот молодой человек боится жизни и находит, что приспособиться к реальности – дело трудное, то он может предпочесть обосноваться в своих фантазиях или остаться ребенком. Порой в бессознательном у такого человека (в особенности если он интроверт) можно обнаружить неожиданные сокровища и, сделав их достоянием сознания, усилить его эго и дать ему психическую энергию, необходимую для становления зрелой личности. В этом и есть назначение яркой символичности наших сновидений.

Соавторы данной книги попытались объяснить природу этих символов и той роли, которую они играют в человеческой психике. Я же на примере молодого инженера, двадцати лет от роду, которого буду называть здесь Генри, хочу показать, насколько анализ может помочь процессу индивидуации.

Генри приехал из сельской местности в Восточной Швейцарии. Его отец – протестант, выходец из крестьян, был врачом общей практики. Генри описывал его как человека высоких моральных принципов, но довольно замкнутого, с трудом устанавливавшего контакты с другими людьми. Он был больше отцом для своих пациентов, чем для собственных детей. Дома же главенствующей фигурой являлась мать Генри. «Мы воспитывались под сильной рукой нашей матери», – сказал он как-то однажды. Она вышла из академической семьи с сильными артистическими пристрастиями. Сама она, несмотря на свою жесткость и строгость, обладала широким духовным кругозором; была импульсивной и романтичной по природе (страстно любила Италию). Будучи католичкой, в воспитании детей она тем не менее следовала протестантскому духу, уступая своему мужу, отцу Генри. У Генри была старшая сестра, с ней он поддерживал хорошие отношения.

Генри был застенчивым интровертом, очень высоким, довольно привлекательным: со светлыми волосами, высоким бледным лбом и голубыми грустными глазами. Он считал, что ко мне его привел не невроз (наиболее частая причина), а скорее внутренняя потребность в работе над собственной психикой. Однако за этой потребностью скрывались сильная привязанность к матери и страх брать на себя жизненные обязательства; но таковые обнаружились лишь в ходе последовавшей аналитической работы со мной. Он только что завершил