— Дарья, послушай… — Гаврила за мной потянулся, но рука его только воздух хватанула.

Потому что я уже бежала прочь по улице, сама не разбирая дороги.

Глава 31

Я бежала, не разбирая дороги, ноги сами несли меня прочь от кузницы. Вечер уже опустился на село, сумерки сгустились, и я едва различала тропинку. Не знаю, сколько времени я так бежала, но когда остановилась, чтобы перевести дух, то обнаружила, что стою у мельницы.

Мельницы, которую мы с Гаврилой и другими мужиками строили вместе. Мельницы, которая стала моим первым настоящим свершением в этом мире. Моей гордостью.

Я прислонилась к каменной кладке, чувствуя, как колотится сердце и как саднит в груди от быстрого бега и обиды. Колесо мельницы слабо поскрипывало. Она стояла на стопоре, но течение все же беспокоило его. Внутри же было тихо — рабочий день давно закончился.

Я нащупала дверь, отперла ее, благо ключ все еще лежал в кармане моего сарафана, и вошла внутрь.

Запах муки окутал тотчас. Приятный и какой-то странно-успокаивающий. Здесь и деревом пахло, потому как недавно только закончили все работы. И вообще новизной.

В полумраке мельницы присела на мешки с зерном, пытаясь собраться с мыслями. Что же выходит? Гаврила, милый, добрый, понимающий Гаврила, которого я считала своим единомышленником, на самом деле хочет не моего роста, а... чего? Чтобы я была как все? Чтобы смирилась со своей долей?

“Не всегда я смогу неугодные рты затыкать”... Эти слова поразили меня сильнее всего. Выходит, люди все равно шепчутся обо мне. И выходит, Гаврила... защищал меня? От пересудов? А я и не знала. И вроде бы должно мне за то ощущать перед ним благодарность, что уберег, но… не выходило.

Я подняла голову и посмотрела на сложный механизм, который мы соорудили. Тут каждая деталь была продумана, каждое колесо нами подогнано. Мы смогли это создать. Я смогла. И за это теперь меня осуждают?

— Ну уж нет, — прошептала я в пустоту мельницы. — Не стану я прятать свой свет под спудом. Не для того меня сюда забросило. Иначе бы лучше бы и вовсе бы все забылось. А коли имеется все это внутри моей головы, значит не зря.

От этой мысли и невольного признания перед самой собой на душе стало легче. Словно я наконец-то поняла что-то важное.

Не играет роли, крепостная я или свободная, барыня или крестьянка. Внутри я остаюсь собой. С моими знаниями, умениями и желаниями. И если Бог дал мне разум, чтобы творить и создавать, то не грех ли будет зарыть этот талант в землю?

— Пусть судьба рассудит, что дальше будет, — решила я твердо, поднимаясь и обходя мельницу по кругу. Рука сама собой касалась механизмов, что сейчас спали. Это меня странно успокаивало. — Но не стану я ей покоряться. Буду поступать так, как сердце велит. И разум.

С этим решением я вышла из мельницы и пошла к своей избе. Нет смысла бежать от того, что происходит. Нет смысла прятаться или изводить душу терзаниями. Судьба сама решит, как все сложится. А я... я просто буду следовать своему пути, куда бы он ни привел.

И стоило мне про себя все это решить, как дни полетели один за другим. И хотя прошло две недели с того разговора с Гаврилой, в душе моей все не утихала буря. Я избегала кузницу, хотя порой ноги сами несли меня в ту сторону. Встречала его пару раз на улице — кланялась вежливо, но разговора не заводила. Гаврила смотрел тоскливо, но не настаивал.

А вот в барский дом началась моя дорога. Александр Николаевич сдержал свое обещание. Уже через три дня после нашего разговора я получила небольшую комнатушку в хозяйственном флигеле — не для жилья, а для работы. Там стоял стол для чертежей, шкаф для бумаг, и даже несколько книг по механике и физике из барской библиотеки.

Анна Павловна, встречая меня в коридорах, каждый раз поджимала губы и отводила взгляд, точно я была чем-то недостойным ее внимания.

Я этим не оскорбляла, а старалась ей на пути не попадаться вовсе, да и работала в основном в своей каморке или на местах — в прачечной, на кухне, в конюшне. Всюду искала, что можно улучшить, облегчить, упростить.

Мельница работала исправно. Мужики, поначалу отнесшиеся к ней с опаской, теперь нахваливали. Еще бы! Муки намалывали вдвое больше, чем на старой, а работы было меньше. Семен Терентьевич, которому барин доверил надзор за мельницей, каждый раз встречал меня с легким поклоном и неизменной улыбкой.

— Истинно скажу, как по маслу все идет, — радовался он. — Экая ты голова!

От таких слов становилось тепло на сердце. По крайней мере, кто-то ценил мои труды.

Моя просьба за него перед барином тоже бесследно не прошла. Уж точно не знаю, о чем они сошлись в награду, но несколько вечеров спустя запуска мельницы, Семен Терентьевич отловил меня в селе для разговора. Тот был недолог, но приказчик дал понять, что коли что, я могу рассчитывать и в новых начинаниях на его поддержку и всяческое одобрение. А коли кто решит меня обидеть, чтобы сразу к нему шла.

— Светлые умы не должны быть заняты дрязгами, так что обращайся без утайки, — велел он тогда чинно-благородно. И я за то была благодарна.

А еще мы с Александром Николаевичем придумали новое устройство для прачечной — большой чан с мешалкой, который приводился в движение животной силой. Один ишак мог бы заменить труд пяти прачек. Пока же в работе была стиральная машина. Соорудить такую из бочки оказалось делом пустяковым. Чтобы не отвлекать Гаврилу от основной работы, мне в помощь дали пару подмастерий, мальчишки, Макар и Ерема, работали споро и открыто интересовались моими задумками. Их Семень Терентьевич мне сам подобрал, и, видать, от души выбирал, знал, с кем мне легко будет.

Белье теперь отстирывалось лучше. Прачки, как и с выжималокой, поначалу испугавшиеся, что останутся без работы, быстро поняли, что стало легче, а барин не думал никого увольнять. Напротив, он задумал расширить прачечное дело — принимать заказы из соседних имений, да и из города, что в двадцати верстах был.

Мне и правда платили семь рублей в месяц, деньги нешуточные. Да и оброк я платила исправно. Так что впервые в жизни (в этой, по крайней мере) у меня появились собственные