но я на днях проснулся и вспомнил его. Оно о мальчике, который хочет поцеловать девочку, но никак не решится. Я читал его, когда и сам был еще мальчиком. Не понимаю, почему оно вдруг всплыло в голове.

– Ну и почему же он ее не поцелует? Опять какая-нибудь нелепая поэтическая выдумка?

– Он сомневается. Она подставляет ему шею, и он думает, что она его любит. Но когда он наклоняется, становится ясно: она просто хочет, чтобы он снял с ее шеи божью коровку. На самом деле она его никогда не любила.

– Бедняга. Очень ему сочувствую.

– Нет, не стоит его жалеть, в конце он понимает, что это даже хорошо. Правда может быть горькой, но в любом случае она лучше иллюзий. По крайней мере, так мне помнится. И теперь я вижу, что у меня с Бали было так же. Индонезия ведь никогда меня не любила. Мои чувства безответны. Именно благодаря тебе я это осознал.

– Не понимаю.

– Когда я с тобой, я вижу Ост-Индию твоими глазами, и это прекрасно. Для тебя это дом. Она принадлежит тебе, а ты – ей. Тебе даже не нужно прилагать усилий, чтобы понимать ее. Ты воспринимаешь ее целостно, а не фрагментарно, как все мы. Ты здесь своя. Когда я вижу это, мне становится ясно, насколько я чужой.

– Нет, я не своя. И единственное, что я по-настоящему понимаю, – это что значение имеет только цвет кожи.

В лунном свете ее рука почти касалась его руки, и она видела, что они почти одного песочно-серого оттенка.

– Я хотел бы быть таким, как ты, – сказал Карл, – но мне не дано. Я никогда так не смогу. В последние месяцы я размышлял о бегстве на какой-нибудь далекий остров, где нет других европейцев. Как в тех романах, знаешь, в которых голландские мореплаватели высаживаются на незнакомые берега и создают семьи с местными женщинами. Но я знаю, что и там буду чужим. И поэтому я должен вернуться в Голландию, хотя терпеть ее не могу. Я должен идти и сражаться.

– Тогда я с тобой. Я поеду за тобой в Европу.

– Глупости, – ответил он своим ровным, тихим голосом. – Ты еще маленькая – что ты будешь там делать? Где ты будешь жить?

– С тобой. – Маргарет попыталась вообразить дом из его рассказов, высокий, узкий, мрачный. – Или где-нибудь еще. Просто буду поблизости от тебя.

Он вздохнул.

– У тебя еще остаток детства впереди, Маргарет, а потом целая жизнь. Ты же понимаешь, что не можешь поехать со мной. Это немыслимо.

Птица опять запела иначе, теперь это была сладкозвучная, но очень громкая трель, заглушавшая все остальные звуки.

– Может, когда-нибудь судьба забросит нас на один и тот же берег, – сказала Маргарет.

Он рассмеялся.

– Может.

Она ждала, что он скажет что-нибудь еще, но тишину нарушали лишь голоса птиц. Они долго сидели на ступеньках, глядя на мерцающие огни на противоположном склоне долины и вслушиваясь в щебет одинокой птицы. Маргарет ощущала тепло его руки, почти касающейся ее собственной руки, но все же не совсем, так что ее кожу щекотали тонкие волоски на его предплечье, но она чувствовала, как он отдаляется, выскальзывает из ее жизни. Теснота в груди вернулась, и она подавила желание закашляться. Я не влюблена в этого человека, сказала она себе, я в него не влюблена. Она ждала, что чувство к нему закончится в ней точно так же, как заканчиваются дни, проведенные с ним, но ничего не происходило.

По прошествии времени, которое показалось ей вечностью, Карл накрыл ее руку своей и произнес:

– Знаешь, я никогда тебя не забуду.

Птица продолжала петь. Хоть бы она замолчала наконец и оставила их с Карлом наедине, чтобы Маргарет могла запечатлеть в памяти каждую деталь и потом беречь их в первозданном виде до конца своих дней. Контур его скул в лунном свете. Влажную прохладу его кожи. Неуверенность, а может, даже легкую дрожь в его голосе.

Но птица все пела и пела. И поэтому теперь, вспоминая тот момент, когда надежную ясность детства вдруг сменила неопределенная муть взрослой жизни, Маргарет слышит только этот назойливый, несмолкающий птичий крик.

28

Приют был недалеко от моря, и хотя сюда иногда доносился шум волн, а в сухом воздухе можно было ощутить запах соли, само море оставалось скрытым от глаз. Даже с небольшого холма за приютом – куда, впрочем, запрещалось лазить – океан было не увидеть. Поэтому первые пять лет своей жизни Адам не знал, какого цвета вода в нем. Он представлял ее и бирюзовой, и зеленой, и даже тускло-красной. Где-то в мире существует Красное море, рядом с которым когда-то жил Пророк, так почему же и море Адама не может быть красным? Другие мальчики подняли его на смех, и больше Адам об этом не заговаривал. Но он помнит, как впервые увидел настоящее море, оно было не то серым, не то коричневым, цвета мышиной шкурки. Он увидел его один-единственный раз. Только один раз.

29

Когда Адам проснулся, Зет исчезла. Еще в полудреме, потянувшись в ту сторону, где она лежала, он уже знал, что ее там не будет. Поморгав, чтобы окончательно прийти в себя, он обнаружил, что вытянулся на огромной кровати по диагонали и касается пальцами ног того места, где сидел прошлым вечером. До него доносилось только размеренное тиканье золотых часов, разглядеть циферблат он не мог, но догадывался, что уже поздно, хоть в комнате и было темно, – тончайший луч света пробивался в щель между карнизом и шторами.

Он вспомнил, что в приюте была комната со ставнями и, когда их закрывали, свет обрамлял окно тонкими полосами, совсем как сейчас. В эту комнату Адама отводили, если он болел, – если он терял сознание или его начинало трясти. «С этим мальчиком опять что-то не так», – прозвучали в ушах чьи-то слова, и он вспомнил, как ему становилось тошно и стыдно, будто он какой-то урод.

Адам не понимал, почему в голове всплыла именно эта деталь, как не понимал и то, почему к нему возвращались другие образы, мягко вплетаясь в ткань памяти, будто занимая законное, давно забытое место. И хотя многое оставалось недоступным – по крайней мере, пока, – он чувствовал себя спокойнее. Возвращение воспоминаний всегда связано с надеждой