— А что ты предлагаешь? Не искать его? — тяжело уронил Юкай.

— Да ищи, конечно. — Кот повел плечами и поджал губы. — Только не надо заранее сочинять, что он там в тебе увидит и что почувствует. Ты снова и снова ошибаешься в одном и том же. Встретьтесь для начала, а потом уже спрашивай, какими он глазами на тебя смотрит и что чувствует.

— Я хотел дать сибайской принцессе надежду на спасение, а потом отобрать, — ровно заговорил император и улыбнулся. — Отобрать и наблюдать, как она корчится… Она так красиво переиграла меня. Теперь корчусь я, и надежда эта разъедает меня изнутри. Если она ее отберет… Если все это окажется враньем…

— Нет, об этом мы думать не будем, — решительно отрубил Кот и подобрался поближе. Пушистый хвост молнией метнулся в воздухе и обвился вокруг крепко сжатых кулаков. — Твой меч ведь не принял бы клятву, если бы она врала? Вот и не думай об этом больше. Ты ведь нашел его портрет, верно? Покажи мне, иначе я от любопытства умру.

— Нашел и едва не сжег, — признался Юкай. Взгляд его прояснился. — Я ведь почти забыл его. Не так забыл, как забывают те, кто исцеляется временем. Разум мой чувствовал в нем свою главную слабость и попытался стереть. Без памяти о нем я и сам почти исчез.

Освободившись из цепкого плена хвоста, он поднялся на ноги и растерянно огляделся. Комната превратилась в руины.

— Кровать целая, остальное неважно, — махнул рукой Кот. — Мало у вас тут столов, что ли?

Переступая обломки мебели, Юкай добрался до уцелевшей постели и наклонился, откуда-то снизу вытащив кинжал в потертых ножнах. Осторожно переложив его на подушку, выпрямился. В руках его был большой, вчетверо сложенный лист с обгорелыми уголками. Медленно он развернул изображение, стараясь не повредить хрупкие края.

— Я ведь почти забыл его, — повторил император, обернулся и протянул портрет Коту, отводя глаза; казалось, даже короткий взгляд на знакомое лицо способен был снова вернуть боль. — Знаешь, люди не такие, как пишут в стихах. Никто из них не пахнет розами или вишневым цветом, нет. Он был пропитан то пылью и усталостью, то кислым запахом нечищенного металла, то потом и кровью, только волосы всегда отдавали горькими степными травами. Раньше я помнил запах, а теперь остались только слова. Травы и травы, а каким этот запах был? Как мне его ощутить заново? Кажется, я умру именно тогда, когда забуду о нем все — от первого дня до последнего.

Кот молча смотрел на портрет, и глаза его были бессмысленно-пустыми.

— У вас хорошие художники, — нехотя пробормотал он. — Только вот портрет старый.

— Несколько лет прошло. — Юкай приподнял брови. — Откуда знаешь?

— Вот тут, — Кот вскользь коснулся своего уха, — раны не хватает. И волосы у него давно отрезаны, вот как у тебя.

Глава 4

Пушистый снег закрутил дворец в мягких объятиях. Облетевшие кусты покрылись прозрачной стеклянной коркой льда, а деревья бросали вниз целые пригоршни колючей крупы; весь мир будто стерся, став плоским и белым.

Фэн Чань выходила в эту режущую глаза белизну, как когда-то спускалась с палубы корабля. Первый шаг всегда казался ей шагом в неизвестность, даже если приплывала она к давно знакомому берегу. Видеть землю недостаточно: пока не коснешься, ее словно и не существует: с каждым вдохом, запахом или камешком под подошвой она вырастает заново, сплетается из воспоминаний и фантазий.

Снег скрипел под ее ногами, оседал на ресницах и водяной пылью стекал по лицу на ворот тонкого платья, делая его насквозь мокрым. Кожа ощущала и влагу, и холод, но для каменного тела все это было только эхом настоящих чувств. Узнав правду, девушка быстро забыла, как жила, считая себя человеком. Не притворяясь перед собой, она перестала скрываться и перед другими.

Свежевыпавший снег под ее ногами превращался в темное месиво. Глубокие цепочки следов пересекали тропинки, пятная белизну; Фэн Чань не останавливалась ни на мгновение, как не останавливались и мысли в ее голове.

Корабль был готов и ждал только людей. Этот корабль теперь стал для Фэн Чань не то клинком, не то мостом, который нужно бы сжечь. Распавшаяся семья разделилась надвое и готовилась вцепиться друг другу в глотки, но назвать кого-то правым девушка не могла.

Ее просили выбрать сторону; не выбрать даже, а услышать наконец саму себя и перестать гнилыми нитками сшивать на глазах рассыпающееся прошлое, но никто не предупреждал о том, чем придется пожертвовать.

Узорчатые снежинки висли на ресницах, туманили взгляд. Люди так любят сравнивать сердца с камнем, небрежно разбрасываясь словами. Каменное сердце не должно ничего чувствовать, однако на деле совсем не так. Оно принимает в себя и любовь, и чужое тепло, и отважно сохраняет его, только вот разлюбить оно неспособно.

Никакое предательство не сотрет того, что начертано на каменных стенках. Эти чувства не вырезать и не вытравить, не разрушив самого сердца, — и кому какое дело, что камень тоже может страдать?

Можно остаться в стороне, трусливо отвернуться и сделать вид, что война ее вовсе не касается. Так просто и так невозможно. Отец поставил на кон все: собственную жизнь, острова, сотни не подозревающих о грядущей беде жителей побережья и тысячи тех, для кого проклятие растянется на многие годы. Тому, что на кон поставила Фэн Жулань, уже и вовсе не хотелось вести счет.

Иногда остаться в стороне окажется даже большим предательством, чем встать не на ту сторону.

Запрокинув голову, Фэн Чань кончиками пальцев стерла снег с ресниц. Небо над ней выглядело бесконечно высоким и серым, будто потерявшим свой цвет. На островах небо бывало голубым и закатно-золотым или иссиня-черным перед грозой, но никогда — серым.

Сумасшедший мстительный отец. Полностью раздавленная и разбитая сестра. Брат, от которого до сих пор можно ожидать любых сюрпризов. Каждый из них был глубоко несчастен и заперт в своей боли, никого не подпуская ближе, но все они жили и боролись. Их вели различные пути, и разные вещи казались им