не получали кафедры в университетах Европы, Штатов и Австралии, а сам он, конечно же, не подозревал, что его кажущиеся такими абстрактными теоремы окажутся для мира настолько провидческими и тревожными.

И какая дивная была у «рыбака» аудитория!

Сосны, не замерзшие, но замершие, его слушали.

Лед, придавивший реку, как насильник, слушал.

И даже звезды, заставлявшие лед казаться не зловеще серым, а безмятежно голубым, прислушивались, хотя мог ли человеческий разум, такой, по сути, молодой, поведать им нечто такое, что еще не было постигнуто ими в их вечном горении?

А облака, хмурые, как советские пограничники, вслушивались так, будто боялись, что вот-вот налетит «ветер перемен», в их строе образуются прорехи – и снег, мечтающий сбежать из плена небес, заспешит к земле то белым пунктиром снежинок, то белыми же кляксами хлопьев…

– И выделяются две поверхности, – увлеченно рассказывал «рыбак», – а между ними расположены управления, которые не позволяют разнести вдребезги всю систему, и она сохраняет свойство, которое мы с Лешей и Колей назвали виброустойчивостью. А вот и Коля! Проспал, конечно же!

Коля и не мог не проспать, поскольку только в половине третьего спустился к себе на первый этаж с пятого – именно там славно гудела молодежь, совсем зеленая, студенческая, прибывшая на Школу поглазеть на пока еще живых классиков.

Коля «классиком» не считался, более того, даже просто к математикам ни один ищущий девичий взгляд его бы не отнес. Разве могло это круглое, улыбчивое лицо принадлежать кому-то, наделенному потрясающе мощным интеллектом? Разве за хитро взирающими на мир глазками мог таиться ум, словно специально созданный для математики, однако успевающий – «между делом, быстренько» – выучить, например, латынь, чтобы Горация и Тацита читать исключительно в подлинниках?!

Вопросы, на которые не смогли бы ответить Колины родители.

Ни отец, «на всякий случай» научивший сына тонкостям обращения с разводными ключами, прокладками, фланцами, кран-буксами и вентилями, – ведь мало ли что, степень доктора физико-математических наук могут отнять, звание профессора аннулировать, а протекания и засоры будут всегда! Ни мать не ответила бы… разве что какая-то из далеких прабабок призналась бы, что удачно отдалась Чебышёву, или Лобачевскому, или даже самому Леонарду Эйлеру.

Тем не менее в «Березку» Коля приезжал не ради математики, а сбегая от нее, исключительно с целью развеяться: порыбачить и, научной бодрости ради, пофлиртовать. Он занимал каморку сантехника, который оставлял ему все свои инструменты, а сам уходил в десятидневный запой, абсолютно спокойный за трубы, унитазы, сливные бачки и краны. Угловая комнатка, расположенная рядом с кладовками, имела отдельный выход во двор, и можно было, никого не беспокоя, уходить на реку в любой рассветный или дневной час. Можно было мгновенно нырять в подвал, лишь только какой-нибудь стояк подавал признаки беспокойства; наконец, можно было дремать в тишине, бессовестно манкируя лекциями.

Завидев Колю, Наумыч тихо рассмеялся, вспомнив, какие блистательные шутки и афоризмы, мигом расходившиеся среди «математических масс», тот выдавал во время каждой Школы. Вот и на этой он уже отметился экспромтом, рожденным без раздумий, молниеносно, и только глазки его, оглядывающие хохочущих коллег, стали еще хитрее и пронзительнее.

Это случилось в ночь после банкета, накануне которого «школьники» подробно обсудили здоровенный синяк на широком, шишковатом лбу знаменитого математика Горностаева, который и трудные задачи, и жизнь, со всеми ей присущими степенями, званиями, должностями, женами и любовницами, атаковал одинаково, склонив голову по-бычьи.

Причина синяка была в том, что в однотипных турбазовских номерах двери между комнатой и тамбуром-прихожей являли собою, в верхней их части, вставленное в хилую раму матовое стекло, расписанное узорами неслыханной прихотливости – почтенного же академика по пути с лекции озарила какая-то ценная мысль, и он так спешил донести ее до стола, что тамбур одолел одним широким шагом, а на ручку закрытой двери в комнату нажать забыл. В результате воистину лобового столкновения с выдающимся мыслителем стекло вылетело целиком и улеглось на пол комнаты, не треснув и сохранив все покрывающие его узоры.

И вот же совпадение: находясь после банкета и танцев уже внутри, а не вне номера, в котором пели русские народные песни, Коля прислонился к закрытой промежуточной двери – и, стало быть, к стеклу, – как раз тогда, когда завели «Вниз по матушке по Волге». Самозабвенным певуном не являясь, он, тем не менее, с первых тактов этой раздольной песни начал испытывать то же, что и джек-лондоновские ирландские терьеры Майкл и Джерри: неодолимая сила разжала челюсти, в горле что-то заклокотало, а связки исторгли из глубин естества и тьмы инстинктов очень ладное подвывание.

Восторг так распирал согретую водкой Колину душу, что когда хор дошел до финального:

Проворачивай, ребя… ребята,

Ко крутому бережочку! —

он, чтобы уже не просто подвыть, а всамделишно взвыть, наполнил легкие до отказа, расправил плечи, еще теснее прижался к стеклу – и…

Взвыть успел, однако тут же выяснилось, что матовое полотно способно легко вылетать и в противоположную, по отношению к номеру академика Горностаева, сторону.

Испуганно ахнули все, кроме Коли, – а он обернулся, увидел, что стекло, опять же, целехонькое, лежит на полу в тамбуре, и прокомментировал:

– Я получаю жопой те же результаты, что всемирно известный ученый – головой!

Придя на реку, Коля, надеясь подремать, установил свой раскладной стульчик у самой дальней лунки, но высокочтимый Учитель и Наставник в покое его не оставил.

– У меня не клюет, – сообщал он, каждые пятнадцать минут подбегая к любимому ученику, – а у тебя вон уже сколько! Да, сегодня не мой день, но вот что я подумал… – И далее следовал очередной поток соображений о том, как можно нащупать новые свойства оператора-гистеранта и векторных полей, характерных для виброустойчивых дифференциальных уравнений…

А «всеми забытый» Наумыч чувствовал себя на удивление хорошо и покойно. Он сидел на деревянном ящике из-под минеральной воды, был, в отличие от коллег, не в тяжелом рыбачьем тулупе, а в обычном своем пальто и постепенно замерзал до того дремотного оцепенения, которое на войне мгновенно улетучивается при любой тревоге, однако же в годы мира уносит голову «в полет», умудряясь объединять в ней реальность и неотчетливые образы, невесть откуда взявшиеся и неведомо куда исчезающие.

Вот и на реке, когда рассвет затоптался за горизонтом, как робкий посетитель у порога министерского кабинета, хорошо слышимые разговоры «рыбака» и Коли о виброустойчивости перемешивались с вынырнувшими из глубин памяти Наумыча «энтропией», «теоремой Пригожина»… их сменили неожиданные другие: «страна», «империя», «мир – система» – но и они были вытеснены расположившимся по-хозяйски странным термином «остойчивость больших людских сообществ».

Он-то и принес сладкое предощущение нового знания