силу неумения подчиняться тем, кто явно глупее. И он, быстро в себе разобравшись, определил девизом своей жизни мудрую формулу: «Двадцать лет я работаю на свой банковский счет, а потом он тридцать лет работает на меня».

И надо ж такому случиться, что к программе воплощения в жизнь этого девиза, он пришел тогда же, когда Джока выволокла Троцкого в Сочи. Гвидон же был в то время увлечен яхтсменкой с крепкими икрами и гордым носом, настолько обветренным и обожженным в весенне-летний сезон, что остаточно шелушился еще зимой. Яхтсменка давно уже была участницей традиционной августовской регаты на Адриатике, а тут как раз один из матросов ее команды вывихнул кисть, и Гвидону было сказано, что ночи любви, которых он добивается, могут состояться лишь как приз за поворотливость при сменах галса.

Гвидон мог быть самоотверженным, когда цель того стоила, однако капитан яхты так непредсказуемо и впопыхах реагировал на любые перемены ветра, что никакое старание салаги-матроса не спасало его от промахов, а стало быть, от мата и неприязни остальной команды. На неумелость и медлительность «этого конченого мудака» списывалась любая неудача, яхтсменка от обещания знойных ночей отреклась, однако и Гвидону к тому времени надоели ее ухватки своего в доску парня. Замена нашлась быстро: женственная хорватка Блага не требовала чрезмерной любви к шкотам, линям и парусам, так что задержаться ради нее на неделю в экзотически прекрасном Дубровнике ой как стоило. Даже и подольше задержаться стоило, тем более Блага к этому нежно призывала, но эсэмэсить и без того тянущей полторы ставки матери: «Перекинь еще денег, пожалуйста!» – было бы абсолютным и стопроцентным свинством.

И вот, кратковременная подруга Гвидона, опечаленная скорой разлукой, спала, а сам он, сидя у открытого окна и наслаждаясь полнолунием, набирал на ноутбуке не стихи, что было бы вполне уместно, а письмо Троцкому и Джоке.

Щелчки клавиатуры заглушались всплесками волн и стрекотом цикад, и из них легко рождались уместные слова.

Он писал, что никому из них родители ничего, кроме хороших генов и неплохого по нынешним временам образования, не дали – не потому, что скаредничали, а потому, что давать было, опять же по нынешним временам, нечего.

Отец Сережки-Троцкого, некогда упоенный небом ас, возмутился в девяностых сущей малостью: керосин, мол, разворовывается так скоро, что отменяются полеты, и «летуны» теряют квалификацию. Пришлось переквалифицироваться и поставить на крыло две коптильни для привозимой с севера рыбы. По небу тосковал, на окружающее злился и считал, что если научить сына, подброшенного утром командой «Тревога!», одеться за время, пока горит зажженная спичка, то дальше тот справится сам.

Отец и мать Риты-Джоки, одни из немногих «оставшихся в рядах» честных служак, в качестве стартового капитала могли предложить ей только свои безупречные биографии.

Его, Гвидона, мать сможет, конечно, уставая еще больше, купить ему однокомнатную студию в центре Недогонежа, чтобы «у Юрочки свой угол был», но и этого от нее ждать, бия баклуши, он не согласен…

В общем, писал Гвидон, – а цикады стрекотали все сильнее, а луна светила все ярче и заставляла приливную волну будоражить крепостные стены уже не дружескими, а задиристыми шлепками, – необходимо не стряпать диссертации, а работать в перспективных отраслях. Затем, сколотив кой-какие средства, года через четыре замутить что-нибудь свое, манящее и зовущее, в стиле фанк[10], когда на хер не нужны земля, цеха, скважины, карьеры, плавильные печи, станки и генераторы, в котором ничего не значит тот сраный факт, что практически все ресурсы страны уже присвоены разного рода мудаками. В котором главное – это мозги и энергия.

А потом, когда навалится на всех на них тридцатилетие, решить уже по-взрослому: линять ли из Рашки или продолжать бултыхаться, превращая несколько миллионов честно отпаханных к тому времени баксов в несколько десятков, уже не вполне честных, ибо приобрести несколько десятков миллионов баксов, оставаясь в белых одеждах, никому на богоданной нашей Родине еще не удавалось.

Вплести в сюжет романа какой-нибудь персонаж в общем и целом нетрудно: он должен быть психологически и по-житейски интересен – это раз; он должен когда-то и почему-то сыграть важную роль в рассказываемой истории – это два.

С точки зрения подобных «раз-два» с Гвидоном все в порядке – ярок, одарен, убежден в том, что носиться, как Троцкий, по жизни вихрем, смерчем и ураганом смысла нет, поскольку когда-нибудь звезды непременно сойдутся там, где следует, и так, как надо, – а отличие «зауряд-человеков» от сказочных героев состоит в том, что первые в этот момент схождения переворачиваются, не просыпаясь, с боку на бок, а вторые нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, готовые использовать свой шанс сполна.

Гвидон был сказочен, это несомненно, но как ему пришло в голову, что в последнюю ночь с чудесной женщиной в волшебном Дубровнике, слегка утомившись от совершенства окружающего сущего, нужно не дремать сладко и восстановительно, а писать жизненную программу для себя и ближайших друзей?!

И можно ли утверждать, что поддайся он в ту ночь желанию «быть как все», то не так и не туда направились бы усилия тех, кого Доктор Фауст мечтал видеть своей внедренной в будущее агентурой – подобно тому, как его легендарный отец внедрял в «великое послереволюционное будущее» его самого?

Отвечу честно: не знаю. И, признав бессилие, отступлю перед загадкой.

После чего заговорю о совсем другом «что если бы?», случившемся более века назад в далекой от Дубровника России, где 1 ноября 1894 года скончался император Александр Третий, передав своему сыну Николаю страну, сложную и бурлящую от нарастающей в ней ежечасно энергии развития.

Дадим слово (лучше все равно не скажешь!) виднейшему юристу того времени, шесть лет занимавшему пост обер-прокурора уголовного кассационного департамента Правительствующего сената, действительному тайному советнику, члену Государственного совета Российской империи, одному из тех редких людей, кто умел не только спорить с Львом Толстым, но и переубеждать его, Анатолию Федоровичу Кони.

«Чуждаясь независимых людей, замыкаясь от них в узком семейном кругу, занятом спиритизмом и гаданьями… скупо и редко жертвуя из своих личных средств во время народных бедствий, ничего не создавая для просвещения народа, поддерживая церковно-приходские школы и одарив Россию изобилием мощей, он жил, окруженный сетью охраны, под защитою конвоя со звероподобными мордами, тратя на это огромные народные деньги. Отсутствие сердечности и взгляд на себя как на провиденциального помазанника Божия вызывали в нем приливы горделивой самоуверенности…»

Не верится, что написано это давно и о временах давних, но сейчас нас интересует другое: могла ли тогдашняя Россия дать выход своей жажде работать и развиваться иначе, как сбросить удавку царизма? Иначе, как не путем череды