Он ждал и дождался. Она прошла к нему, балансируя на камнях, выжимая потолстевшую косу. Одежда её отсырела, берцы мокро блестели, но она этого словно не замечала.

На него смотрели промытые зеленоватые глаза, серьёзные, чистые и чего-то ждущие.

Он всматривался ответно, пытаясь продлить мгновения такого взгляда. Тут-то всё и случилось…

Сколько раз Лука станет вспоминать! Что, что тогда произошло?

Именно там и тогда, сам себе удивляясь и тому, что в нём происходит, он всё понял. Всего ничего, две пустые секунды, и он уже любил её – сильно, жадно, всею душой.

– Христин, прости меня, – попросил он сдавленным голосом.

– Так бы сразу! – она широко улыбнулась.

Сзади раздались какие-то возгласы. Это был отец Демьян, ловко приближавшийся по камням, подобрав подол рясы. Он спрашивал что-то весело, но не был слышен из-за шума водопада.

Оказалось, звал их трапезничать.

Встали по обе стороны стола, застеленного бумажной скатертью.

– Христе Боже, благослови, – произнёс отец Демьян с голодным придыханием, – ястие и – буль, буль… – питие рабом твоим…

В семье Луки такое было бы недопустимо: паясничать при молитве, – но отец Демьян жил по своему уставу. На столе хватало ястия: холодный сырой хариус под солью и луком, тёплое жареное мясо в фольге, лепёшки, сало, грубо нарезанные овощи, соленья, жгучие кружочки маринованного перца, которые порадовали батюшку особенно:

– Вот это вещь! Сразу разгоняет кровь!

Алексей принёс питие, охлаждённое в ручье, две ледяные бутылки водки, две воды, одну вина. Вино никому не понадобилось: Христина выбрала водку, вернее, послушала отца Демьяна, который зыркнул хитро: «Согрейся, ты мокрая вся!», пришлось согласиться с водкой и Луке.

Солнце искоса нагревало ущелье. Лука всё время смотрел на Христину, сидевшую напротив, так что она даже спросила: «Ты чего?», он смутился, попробовал отвлечься, но глаза сами устремлялись к ней. Она вся была для него открытием: её мимолётные улыбки, моргание, ямочка, возникавшая при улыбках, которую он почему-то раньше не замечал, эти волосы с завитками, то, как она заворачивала в лепёшку мясо и откусывала, как пригубляла водку и кривила рот.

После нескольких пластиковых стопок Николай полностью расстегнул рубашку, обнажив впалую грудь. Возле ключицы у него синела татуировка со Спасителем в терновом венце.

– Бать! Ты простил меня? – голос его взвился.

Отец Демьян отгонял лоскутком сала откуда-то налетевших ос, которые разыскали их в горах.

– Я давно понял: ругать людей бесполезно. Все мальчики – злодеи и поганцы, – он отправил шматок в рот.

– Чё, не гожусь я, да? Ну я брошу! Правда брошу, бать! У меня ж одно желание – Господу послужить! – Николай встал, опираясь на стол, и запел резким прерывистым голосом:

А мы попросим Отца Богосвета

Отцу Дамиану многая лета!

Многая, многая, многа…

– Бать, – перестал он петь, – скажи: нормально отдыхаем?

– Как будто в рай попал! – отец Демьян через стол шлёпнул ладонью в его ладонь. – В раю, наверно, так и будет.

Лука пил, как батюшка, полными стопками и всё ближе слышал шум водопада и всё отдалённее слова людей, пропустил, когда начали говорить о нём, и внезапно обнаружил, что все к нему повернулись.

– А что Москва-то? Он только кошек с собаками видел, – заканчивал ироничную презентацию отец Демьян.

– Ты думал, у нас Забайкалье Забайкалистое? – Николай погрозил маленьким литым кулаком. – Нет, это Забайкалище!

Лука закивал, всё понимая и стараясь поддержать его гордость: здесь не дыра, здесь круто. Лёха продолжил, очевидно, прерванную историю про медведя и бабу: прибежала, орёт, пошли смотреть, за одним кустом – куча, наложил со страху, за другим кустом – лежит дохлый, помер от разрыва сердца. Вот чё бабий крик делает…

– Роковая женщина, – отец Демьян куртуазно щёлкнул языком и просветил Луку, наклонившись: – У нас тут на каждого попа сотня медведосов.

Вскоре Николая совсем развезло. Он что-то бормотал и одёргивал себя визгливым: «Отставить!»

Лука снова всматривался в Христину. Она посмотрела на него строго, даже обвинительно, потом её взгляд смягчился, как будто она подхватила игру в гляделки, её глаза сделались больше, таинственно расширились, в них возникло то самое свечение.

Он покинул стол, прошёл вниз по речке, сел на корточки, смочил лицо, прополоскал рот. Он смотрел, как вода крутит и несёт клочки пены, как отражается и ломается небо над неровными измятыми камнями.

Вдруг сквозь шум воды послышался натужный рык, и Лука физически ощутил приближение опасности.

Он похолодел, чуть не закричал и стал озираться, решая, куда бежать – река всё так же петляла и катилась, из складок каменистого склона белели берёзки размером с кустики, темнели ёлочки с веточками, поднятыми вверх, но медведя не было, не было ни души. Значит, глюки… А может, дразнился невидимый дух ущелья.

На другой день незадолго до отлёта они посетили ещё одну новодельную церковь в рабочем посёлке возле железнодорожной станции. Все те же, но без Николая, который окончательно запил.

В храме собрались пожилые женщины в пёстрых юбках, кофтах и платках, Лука насчитал восемь бабушек. Отец Демьян сказал, что все они когда-то работали на БАМе по комсомольским путёвкам и осели здесь. Бабушки сбились в стайку слева от ковровой дорожки, расстеленной через весь храм, и начали протяжно петь дребезжащими голосами. Христина стояла в стороне, и на неё ревниво косились. Они пели сбивчиво, но старательно, и недовольно махали друг на друга руками. Они исполнили тропарь Марии Магдалине, именем которой назывался храм, а потом затянули песню, хорошо знакомую Луке.

Христина негромко подпевала, подпевал и он. Со вчерашнего дня, не переставая, он думал о ней, и может, потому и вслушивался по-новому в известные слова и проникался ими, что ему хотелось сближения их душ. В сущности, это было в нём заложено, теперь он открывал в себе, что с самого детства мечтал о церковной девушке, чистой и строгой, улыбчивой и стыдливой, вот с этой косой под вот этим беленьким платком.

– Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, – Лука помнил всё наизусть, всё давно было записано на сердце, а сейчас оживало и сочилось. – Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице!

Это было про него, сирого при живых родителях, странного, занесённого странствием не пойми куда, в какие пески и горы, скорбящего и обидимого, которого некому утешить.

– Зриши мою беду, зриши мою скорбь, – пропели старухи тяжело, почти надрывно, и дальше, дальше, за мольбою печаль, за печалью мольба, до предельной остроты признания: – Не имам иныя помощи, разве Тебе…

– Токмо Тебе, о Богомати! – подхватил Лука.

Это нелепое дребезжание и жалобное завывание,