– Спаси, Господи, матушки! – После молебна отец Демьян ринулся на выход. – Милые мои, простите, караул! Без нас улетят!

– Да хоть бы и улетели, – донеслось до Луки.

Бабушки преградили им дверь с трогательной, обмотанной вокруг ручки тряпочкой, видимо, чтобы не хлопала.

Они потеснили их в боковую комнату, где ждал стол, заставленный домашней снедью. Одна из них вошла и принялась потчевать дорогих гостей пирогами с картошкой, жареным хариусом, малосольными кабачками, брусничным морсом, а остальные толпились у входа, робко заглядывая.

15

Нечто странное случилось с Лукой вместе с влюблённостью: он стеснялся. Если раньше, когда Христина ему просто нравилась, он норовил её погладить и легко брал за руку, – теперь смотрел на неё боязливо, как будто может спугнуть. При этом смотрел всё время. Видеть её постоянно сделалось для него потребностью.

Самое ужасное, что и речь в её присутствии стала редкой и трудной, и он с тоской вспоминал недавнее, когда говорил с ней свободно и беззаботно. Он не хотел выглядеть тупым, скучным, навязчивым, но ощущал себя таковым и на подворье ходил за ней по пятам.

Как-то не спалось, прокрался в коридор на конюшню, приник к её двери и вслушивался, улавливая ровное сопение.

Вернувшись из Чары, Лука стал ездить со всеми на службу то в Шилку, то в Нерчинск, чтобы и там быть к Христине поближе и расположить её к себе, да и сами храмы с их звуками и запахами умиляли. Но веры… Веры не было по-прежнему. Может, она и была, но небольшая, её хватало лишь на страх подойти к чаше.

Зачем причащаться, если больше нет веры? А вдруг это и правда божественные тело и кровь, и тогда для его недостойной души – смертельный яд. Нет уж, всё, кроме причастия.

А ещё ему не хотелось исповедоваться отцу Демьяну, открывать то, что сделал.

Лука снова и снова обдумывал своё детство, то, к чему его принуждали, понимал, что это бред, в который могли верить только такие убогие люди, как папа и мама. Разозлившись на что-нибудь, к примеру, ушибив ногу о подвернувшийся кирпич, он воображал встречу с отцом, как скажет ему буднично: «Разумеется, никакого Бога нет».

Вера отца Демьяна была простой, но понятной, далёкой от догматов и богословия, и строилась на чём-то природном и магическом, как у жреца африканского племени. Лука был благодарен приютившему за то, что тот его не неволит, ни о чём не расспрашивает, ни на чём не настаивает. Алтарников и чтецов оказалось достаточно – казачонок, архитектор, местные ребята – и Лука скромно стоял среди народа, наслаждаясь пением Христины и других женщин с клироса. Если на папином приходе почти все были так или иначе болящие, даже внешне странные, здесь люди выглядели проще и здоровее.

Он подозревал, что отец Демьян хотел бы подвести его к Богу, но ненароком, житейски – через погружение в свой мир. Для этого позвал помогать в Чару, для этого рассказывал чудесные байки.

В очередной банный поход, изнурительный, но без крапивы, которая уже увяла, отец Демьян за иван-чаем поведал, как уверовал.

– Был я человек пропащий. Над попами смеялся, молитвы не знал ни одной, креститься не умел. А первая моя дочь родилась с пороком сердца. Сделали операцию, выписали из реанимации полуживой. Она дома лежит, температурит. Мы с женой священника позвали. Он говорит: «Наливай!» Руку в воду опустил: «Не то! Ледяную надо!» Я ему: «У малышки сердечко только зашили…» – «Выливай! Ледяную, говорю!» Взял он нашу Машу у меня из рук и с головой её, троекратно. Она аж посинела… Но плакать перестала, а там и на поправку пошла. Потом и меня крестил. Недавно его наш владыка слопал, за штат отправил, не сошлись характерами…

Луке эта история показалась дикой, хотя и напомнила занимавший его библейский сюжет про Авраама, согласного убить Исаака. «А что, тёплая вода менее святая? – подумал он. – А если бы ребёнок умер?» – но вслух так говорить не стал, жалея батюшку за его простоту. Такие истории точно не добавляли Луке веры.

И всё же, Христины ради, он вызвался посещать вечернее правило и читал с удовольствием. Он почти не глядел в книгу, парил поверх неё, ощущая неприязнь стоявшего рядом Саши. Последнее время соперник был постоянно хмур.

– Ну ты и надулся, – однажды перед молитвой подмигнул ему отец Демьян. – Смотри, так можно в шар превратиться и улететь.

Саша буркнул что-то, а Лука порадовался намёку: как бы тому не покинуть подворье.

Часовня была почти готова. Отец Демьян сказал, что после Рождества привезут купол с крестом. Но добавил: хорошо бы пристроить алтарную часть, чтоб можно было послужить, тогда и владыку пригласим на освящение.

Как-то закатным вечером, повернув задвижку на дощатой двери, Лука заглянул внутрь. Небольшое сумрачное и душное помещение пахло свежей древесиной. Верхнюю дыру, где должен быть купол, прикрывал рубероид, постеленный от дождя, который уже несколько раз принимался накрапывать в том сентябре, а стекло небольшого окна заменял прибитый гвоздями полиэтилен, впускавший красноватый свет. Непонятная сила, потянувшая сюда Луку, заставила его перекреститься – безымянное голое место, без свечей и икон, и всё же отозвавшееся в нём благоговением и смутным чувством родства. Он вспомнил папину чердачную церковь.

Раздался скрип двери. Лука обернулся, уверенный, что это собака.

Это был человек с непонятным лицом и не сразу опознанным голосом:

– Ты чё тут забыл?

Лука испугался от внезапности, и сердце прыгнуло из него навстречу незнакомцу.

Тот приближался враскачку и, не успел Лука что-либо ответить, задал ещё один вопрос:

– Ты когда свалишь?

Лука узнал Сашу, который, подойдя вплотную и обдавая его взволнованным дыханием, стал излагать быстро и зло:

– Как его, ты здесь никому не нужен. Тебе просто не говорят, но ты всем противен. Просто, как его, надоел. Все ждут, когда ты уже…

Он дёргал в полутьме рукой, словно регентуя, и, если бы не идиотская присказка «как его», звучал даже красноречиво.

– Они тебя, как его, терпят. А сами над тобой смеются. Потому что ты полный козёл. Понял?

Лука с изумлением слушал и не спорил.

– Пойми, ты здесь всех достал. Скажи спасибо, что я тебе рожу не разбил. Если б не батюшка, я, как его…

Он замахнулся сильнее с каким-то нутряным тонким стоном и вышел.

Лука подивился, что Саша обошёлся без мата и так и не произнёс имя Христины, но оно витало меж этих бревенчатых стен, возносилось кверху, к закрытой дыре…

Страх рассеялся, едва Лука