шкатулку с украшениями с некоторым удивлением. Об этой части моего преображения речи еще не шло.

— Спасибо, — сказала я, не зная, что еще добавить.

— О, это не щедрость, — улыбнулась она холодно. — Это необходимость. Ведь ты теперь — часть моей семьи, пусть и дальняя. А я не могу допустить, чтобы о моей родне говорили дурно. Так что не обольщайся. Когда выйдешь замуж, все вернешь.

Я чуть дрогнула при этих словах. Когда выйду замуж? Анна Павловна уверена, что это произойдет, потому что сама уже все решила или потому что это просто положено?

Я невольно сглотнула, а ладони мои тут же взмокли.

Но не успела я толком собраться с мыслями, как в довершение сказанного барыня подошла ко мне и неожиданно взяла за подбородок, заставив смотреть ей в глаза:

— Не забывай, Дарья, все это, — она обвела рукой платье, украшения, — все это не твое. Это часть роли, которую тебе предстоит играть. И я ожидаю, что ты сыграешь ее безупречно.

Холод ее взора пронизывал меня до самого сердца. Будто глядела я не на живую женщину, а на самую настоящую снежную королеву.

— Я понимаю, — тихо ответила я.

— Вот и хорошо, — она отпустила мой подбородок. — А теперь пойдем ужинать. Фридрих Карлович, должно быть, уже заждался.

В общей зале постоялого двора нам накрыли отдельный стол, в стороне от прочих постояльцев. Фридрих Карлович уже ждал нас, погруженный в чтение какой-то книги.

— А, вот и наши дамы! — он поднялся с улыбкой, но, увидев меня, замер с выражением изумления на лице. — Дарья... Викторовна! Какое... какое преображение!

— Не правда ли? — довольно кивнула Анна Павловна, не дав мне даже времени посмущаться. — В руках мастера и не так засияет.

Конечно, могла ли барыня уступить мне комплимент? Ну и пусть.

Мы сели за стол. Впервые я ужинала в таких условиях — с белой скатертью, серебряными приборами, хрустальными бокалами. Нет, в прошлой жизни я, конечно, и в рестораны хаживала. Но здесь все было каким-то отличным от двадцать первого века. Если хрусталь, то его сразу отличишь. Вилки с изящными вензелями. А скатерть такой белизны, что едва ли не сияла.

Впрочем, насладиться ужином мне не пришлось. Анна Павловна тихо, но настойчиво поправляла каждое мое неверное движение:

— Спину держи прямо... Нет, эту вилку... Салфетку на колени... Не торопись...

Фридрих Карлович пытался разрядить обстановку, рассказывая о Петербурге, о новостях из научных кругов, о последних экспедициях Географического общества. Но я едва слушала, занятая попытками не опозориться за столом.

После ужина барыня объявила, что мы устали с дороги и нам пора отдыхать. Пожалуй, я даже рада была удалиться. Потому как от постоянных реплик барыни у меня начинал дергаться глаз. Не скажу, что я прямо все делала не так… не идеально, но все же зачатки этикета и какой-то легкой элегантности у меня имелись. Но барыне все было не по нраву.

Фридрих Карлович пожелал нам доброй ночи и удалился в свою комнату.

— Завтра выезжаем рано, — сказала мне Анна Павловна, когда мы поднялись наверх. — Впереди еще много работы с тобой.

Я кивнула, не видя причин для спора. Пусть она считает, как считает. Возможно, со стороны ей и правда виднее.

— Доброй ночи... тетушка, — произнесла я, пробуя новое обращение.

— Доброй ночи, племянница, — с едкой усмешной ответила Анна Павловна.

В своей комнате я с трудом выпуталась из непривычного платья. Шнуровка была затянута так плотно, что на коже остались следы от косточек в корсаже. Да, я, пожалуй, отвыкла от такой тесной одежды. Оно, конечно, красиво, но дышать тоже хотелось свободно.

Я оставила платье аккуратно висеть на спинке стула. Сняла шпильки с волос, с облегчением расправляя затекшие плечи.

Перед сном я достала часы, подаренные Александром, и долго смотрела на них, вспоминая наш последний разговор. Где он сейчас? О чем думает? Вспоминает ли обо мне?

За окном все еще шумел дождь, барабаня по крыше постоялого двора. С этой колыбельной я и уснула, держа в руках единственную вещь, которая связывала меня с прежней жизнью.

А впереди ждали еще четыре дня путешествия, преображения и неизвестности.

***

Остаток пути до Петербурга прошел все в той же манере. Каждый вечер, едва мы останавливались на очередном постоялом дворе, Анна Павловна продолжала мое преображение. Она учила меня правильной осанке, манере речи, обращению с веером, искусству светской беседы и танцам — насколько это было возможно в ограниченном пространстве гостиничных комнат и за то время, что у нас здесь имелось.

— Держи голову выше... нет, не так высоко! — наставляла она. Настойчивости ее в этом занятии можно было позавидовать. Порой мне казалось, что ей попросту нравится этим заниматься, этакая своеобразная пытка, замаскированная под помощь. Но я не роптала. Впитывала новые знания, разумея, что те мне пригодятся в будущем. — Взгляд спокойный, не мечись. Руки мягкие, но не вялые...

Иногда я думала, что это никогда не закончится. Но вот, на пятый день нашего путешествия, когда утренняя дымка еще не рассеялась, Фридрих Карлович объявил:

— Дамы, готовьтесь! Скоро мы увидим Петербург.

Я прильнула к окну кареты. Сначала ничего особенного не было видно — те же поля, леса, изредка деревушки. Но постепенно дорога стала оживленнее. Все чаще нам встречались экипажи, телеги, всадники. Вдоль дороги появились аккуратные дачи, окруженные садами.

— Это дачные места, — пояснил Фридрих Карлович, заметив мой интерес. — Летом полгорода переезжает сюда, чтобы наслаждаться свежим воздухом.

Вскоре мы достигли городской заставы — широких триумфальных ворот с колоннами, где нашу карету остановил караул солдат.

— Распоряжение градоначальника, — объяснила Анна Павловна. — Проверяют всех въезжающих.

Проверка была недолгой — взглянув на документы Анны Павловны, караульный офицер почтительно козырнул и махнул рукой, разрешая проезд.

Мы въехали в Петербург и я приготовилась смотреть. Я знала Петербург современный, но уже предвкушала, что этот будет совсем иным.

Сперва потянулись окраинные улочки — неширокие, с деревянными и небольшими каменными домами, похожими скорее на деревенские. Дощатые тротуары были неровными, а сама мостовая — ухабистой. Но по мере продвижения к центру все стало меняться. Улицы становились шире, дома — выше и наряднее, все чаще встречались вывески магазинов и лавок.

Я смотрела во все глаза, стараясь запомнить каждую деталь. Петербург оказался совсем не таким, каким я его представляла по картинам. Он был величественнее,