— шепнул он быстро и едва слышно, почти одними губами, — что бы ни случилось, знайте: я на вашей стороне. Не бойтесь ничего — все давно решено.

Я вскинула на него удивленный взгляд, но он уже выпрямился и громко, для ушей Маши, произнес:

— Благодарю за прогулку, сударыня.

Эти слова ученого запали мне в душу и тревоги добавили изрядно.

“Что бы ни случилось”... А что может случиться? Ведь барыня обещала.

Время до вечера тянулось, явно забавляясь с моими нервами. Я то и дело поглядывала на часы, стрелки которых, казалось, застыли на месте. Когда наконец стемнело и в коридоре послышались шаги, я вскочила с кресла, едва не опрокинув столик с рукоделием.

В дверь постучали.

— Барышня, — в проеме показалась голова Маши, — Анна Павловна просит вас к себе в кабинет. Человек приехал.

— Иду, — отозвалась я, и собственный голос при том едва узнала. Вот ведь как осип. И уж явно не от долгого молчания — в горле все мигом пересохло.

Я шла по коридору, а чувство было, что едва ли не на эшафот! Да что со мной такое, в конце-то концов? Разве не была я уверена в том, что делаю, еще несколько дней назад?

Ответ сам напросился — в себя-то я уверена, а в барыне?

В кабинете ее горели свечи. Анна Павловна сидела за столом, прямая и строгая, а в неровных отсветах свечек казалась она и вовсе живым изваянием. Напротив нее, в кресле, сидел незнакомый мужчина с пушистыми бакенбардами — должно быть, стряпчий или нотариус.

— Заходи, Дарья, — кивнула барыня.

На полированной столешнице лежали бумаги. Два плотных листа, исписанных каллиграфическим почерком, с сургучными печатями.

— Вот, — Анна Павловна положила ладонь на первый лист. — Твоя вольная. Отпускная грамота на девку Дарью, крепостную мою. Все честь по чести, заверено и подписано.

У меня перехватило дыхание. Я протянула руку, желая коснуться бумаги, убедиться, что это не сон, наконец. Но барыня накрыла документ ладонью.

— А это, — она указала на второй лист, — новые документы. На мещанку Дарью Викторовну Никитину.

— Благодарю вас, — выдохнула я. И правда ведь была благодарна. До последнего не верила, что бумаги эти вовсе имеются в реальности, что их кто-то и правда готовит. — Я... я не знаю, как отплатить вам за это.

— О, не беспокойся об оплате, — голос Анны Павловны стал вкрадчивым, мягким.

И сразу поняла один распрекрасный факт — сама-то Анна Павловна прекрасно знала, как я могу с ней расплатиться. И речь тут шла вовсе не о том, чтобы я не мешала жить ее сыну. Что же, стоило быть к этому готовой.

Я расправила плечи, наконец, приходя в более трезвое состояние. Не время мне плакать от счастья, точно я и правда юная барышня. Надобно взять себя в руки.

— Мы ведь заботимся о твоем благе, милая, — продолжала барыня тем временем.

Она взяла оба документа и медленно сложила их вместе, но не передала мне, а пододвинула к себе.

— Видишь ли, Дарья... Получить свободу — это полдела. Куда важнее — суметь ею распорядиться. Петербург — город жестокий к одиноким и незащищенным.

— Я справлюсь, — твердо сказала я, чувствуя, как холодок по спине. — У меня есть голова на плечах, есть знания...

— Знания! — фыркнула она. — Что стоят знания девицы без покровительства? Ты хоть представляешь, что ждет молодую, красивую женщину без роду и племени на этих улицах? Нет, я не могу допустить, чтобы ты пропала. Это было бы... не по-христиански.

Вот оно! Не зря меня так душило предчувствие беды! Не зря металось сердце все эти дни!

Она улыбнулась, но глаза ее по обыкновению оставались холодными.

— Поэтому я взяла на себя смелость позаботиться о твоем будущем. Ты ведь теперь Никитина, так? И единственная старшая родня, что у тебя имеется — это я.

— Но вы же говорили, что я и под новой фамилией буду вдовой, разве при том мне нужна опека? — я лихорадочно осмысливала то, что уже услышала.

Выходит, что даже при наличии грамоты о том, что я теперь мещанка, свободы у меня не намного больше, чем будучи крепостной.

Конечно, всегда можно отказаться от нового имени и просто забрать вольную и быть самой собой. Да только кто тогда меня всерьез воспримет? Все двери будут передо мною закрыты! И барыня знала об этом!

По большому счету, при наличии документов на новое имя мне и вольная-то не нужна. Потому как к крепостной Дарье я в таком случае уже не имею ровным счетом никакого отношения. Но это была моя подстраховка! Всегда проще уехать и затеряться, имея запасной вариант.

Барыня, похоже, это тоже понимала. Понимала, что ежели даст мне вольную — я могу уехать куда глаза глядят. И даже обратно в имение. А ежели нет, то как объяснить остальным, куда я подевалась. Крепостные-то все наперечет. И подстраховалась! Как есть подстраховалась! И вовсе не ради меня было новое имя! Не мне на благо, а из ее собственных планов!

Она постучала пальцем по бумагам.

— Ты ведь так тяжело перенесла утрату мужа и родителей, — усмехнулась она, а мужчина в кресле уже не таясь усмехнулся. — Но какие мои годы?

Она тяжело вздохнула. Картинно и почти томно, хотя обе мы понимали, что не настолько она и стара.

— Что вы задумали? — я уже не скрывала своего настроя.

Барыня улыбнулась. На сей раз искренне, но доброты в той улыбки не было ни на грош. Только радость паука, что словил мушку в свои сети.

— Машенька, душенька, позови нашего гостя! — Крикнула она в сторону коридора.

— Сию секундочку, госпожа Анна Павловна!

Я обмерла, когда услышала в коридоре тяжелые чеканистые шаги.

В кабинет вошел полковник Шаховский.

И я едва не задохнулась.

Еще у мельницы он просил Александра Николаевича продать меня ему. Тогда это звучало, как шутка. А теперь, похоже, воплощается в правду.

— Добрый вечер, — он улыбнулся самодовольно, оглядывая мой новый облик. — Дарья... Викторовна.

Он сделал особенное ударение на отчестве, словно смакуя шутку, известную лишь посвященным. Я перевела взгляд на барыню, но та лишь кивнула, приглашая Шаховского сесть.

— Милый Дмитрий Павлович, — голос Анны Павловны сделался медово-приторным, — будьте так любезны, объясните Дарье суть нашего... договора.

— Отчего же не объяснить,