Подоконник затрещал хрустящей покраской под моими пальцами, когда я увидел ее — тонкую фигурку в дорожном платье, с небольшим узелком в руках. Даже на расстоянии я чувствовал ее тревогу. Она трижды обернулась, словно прощаясь имением. С местом, которое было ей домом.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы не сорваться с места. Чтобы не дать себе выбежать, остановить карету, сказать...

Но я не мог. Пока не мог.

— Послушай меня внимательно, Александр Николаевич, — эти слова Фридриха Карловича эхом отдавались в моих воспоминаниях. — Я имею все основания полагать, что твоя матушка задумала нечто недоброе. Боюсь, она не собирается давать Дарье настоящую свободу.

Третьего дня, поздно вечером, в моем кабинете мы остались с моим старым другом вдвоем. Фридрих выглядел встревоженным, что само по себе было необычно для всегда флегматичного ученого.

— Какие у тебя доказательства? — спросил я тогда. Хотя понимал, о чем он толкует. Все это ощущал и я сам уже который день к ряду.

Я знал свою маменьку. При всей любви сына к родителю, я не мог не признать излишней ее расточительности и недальновидности. Из одной только злости или зависти, она могла наломать немало дров. Такое уже случалось прежде и, похоже, планировалось вновь.

— Прямых — никаких, — признался Фридрих. — Но я случайно услышал разговор Анны Павловны с Шаховским. Речь шла о каких-то документах и о том, что “она будет благодарна за такой поворот судьбы”.

Я сжал кулаки, что последнее время случалось со мной больно часто.

Шаховский. Этот человек давно вызывал у меня отвращение своей жестокостью и бесчестием. Во время последнего визита он позволил себе откровенные намеки относительно Дарьи, чем привел меня в бешенство.

Но мать почему-то благоволила ему. Никогда не понимал промеж них этой тяги. Еще когда жив был отец, она всегда радушно принимала его в имении. Даже несмотря на то, что с отцом они никогда не дружили, а скорее молча друг другом брезговали.

— Думаешь, матушка хочет... продать ему Дарью? — голос мой сип от одной этой мысли.

— Не думаю, что все так прямолинейно, — покачал головой Фридрих. — Твоя матушка слишком умна для подобной грубости. Скорее всего, она задумала какой-то обходной маневр. И я опасаюсь, что Шаховский в нем участвует.

Я провел бессонную ночь после этого разговора. Думал о том, чтобы немедленно вмешаться, запретить матушке увозить Дарью. Но затем понял, что это только все испортит.

Дарье нужны настоящие документы — свидетельство о вольной, новая метрика. Только с ними она сможет начать свободную жизнь. И если вольную я мог написать ей хоть сейчас, то вот грамота и статус мещанки…

У матушки были связи в нужных кругах, которых не было у меня. Я слишком долго жил за границей и всегда брезговал людьми с сомнительной репутацией. Если я вмешаюсь сейчас, она может все просто отменить, и мы останемся ни с чем. А я хотел, чтобы вольная душа моей птички могла свободно летать в институтах Петербурга. Чтобы двери не закрывались перед нею. И не смотрели презрительно те, кто родились свободными.

И да… я тешил себя надеждой, что быть может когда-нибудь… Без осуждений.

Нет. О том думать рано.

К тому же, часть меня все еще хотела верить, что матушка сдержит слово. Что, возможно, и Фридрих, и мое собственное чутье ошибаются, и все это — просто недоразумение. Конечно, та надежда теплилась едва-едва, каким-то подспорным сыновьим теплом. Взрослый же, сознательный Александр, каким я себя мнил, понимал, что все это — блажь.

— Ты поедешь с ними, — просил я Фридриха той ночью. — Нужно будет присматривать за Дарьей. Она умна, но не опытна в делах света. Если что-то пойдет не так…

Фридрих кивнул. Я знал, что он — человек чести. И что на него можно полагаться. Тем более сам видел, с каким уважением он глядит на Дарью. Как цитирует ее научные знания. Он восторгался ей, как настоящим ученым. И жаждал ей свободы столь же открыто, как и я.

В ту ночь мы подумали, что, возможно, стоит подать свое прошение дать крепостной Дарье вольную. Обезопасить ее, даже отдать ей бумагу. Но подавая свое прошение, маменька о том сразу узнала бы. Потому мы выбрали единственную доступную нам стратегию — ждать.

И теперь, наблюдая, как карета скрывается за поворотом аллеи, я понимал, что поступаю правильно. Пусть матушка думает, что ее план, каким бы он ни был, удался. Пусть считает, что я ничего не подозреваю.

Я отошел от окна и потянул за шнурок звонка. Вошел камердинер.

— Василий, приготовь мне дорожное платье. Самое простое, что есть. И сапоги для верховой езды.

— Слушаюсь, барин. Когда прикажете подать лошадь?

— Через час. И никому ни слова. Скажи, что я поехал на охоту и вернусь через неделю.

Василий кивнул, не выказывая удивления. За годы службы он привык к моим внезапным решениям. Когда за ним закрылась дверь, я достал из ящика стола письмо от Фридриха, полученное вчера вечером.

“Дорогой друг, мы следуем обычным маршрутом через Новгород, с остановками на постоялых дворах “Золотой петух”, “Три сосны” и “Медведь”. Прибудем в Петербург через пять дней, если погода не подведет. Буду держать в курсе любых изменений в настроениях нашей общей знакомой. Ф.К.”

Я сложил письмо и спрятал его в карман. У меня был свой план.

Дорога в Петербург заняла у меня четыре дня. Я ехал верхом, меняя лошадей на почтовых станциях, но выбрал другую дорогу — чуть длиннее, зато не рисковал столкнуться с матушкиной каретой. Останавливался в небольших гостиницах, представляясь скромным землемером, едущим по делам службы. После привычного из-за фамилии всеобщего внимания такая анонимность казалась даже приятной.

Погода стояла ясная, дороги подсохли после недавних дождей. Я ехал, стараясь не думать о Дарье, о том, что она сейчас чувствует, о чем говорит с матушкой. Ее боль бередила меня и сбивала с истинного пути, рискуя дать волю чувствам, а не холодному разуму.

Вместо этого я планировал. Просчитывал снова и снова варианты развития событий. Тешился надеждой, что мне не придется прибегнуть к решительным мерам. Но здравый рассудок подсказывал, что малой кровью здесь все не решится. Матушка слишком заигралась в свои интриги и власть, забыв, что я теперь старший в семье. И вся эта история с Дарьей была тому прекрасным примером.

Я, конечно, понимал в какой-то