Я не понимаю, почему он говорит с таким сарказмом. Все это очень странно. Но, полагаю, он не хотел рассказывать незнакомке самые интимные подробности своей жизни?

Да, должно быть, так и есть. Я стала с ним заигрывать и едва ли не обслюнявила беднягу на публике, вынудив его на незапланированное признание, и теперь ему стыдно за нас обоих.

Надо же, меня физически влечет к единственному взрослому мужчине в радиусе тысячи километров, который никогда не занимается сексом.

По собственному выбору.

Как типично. Если бы не мое патологическое невезение, удачи в моей жизни не было бы вовсе.

Я решаю обернуть все в шутку, чтобы попытаться успокоить Наза.

— На самом деле это огромное облегчение. Теперь мне не придется переживать из-за неловкого первого поцелуя. Мы можем просто дружить!

Закрыв глаза, Наз вздыхает.

Мой тон становится серьезным.

— Послушай. Я не шутила, когда сказала, что уважаю твой выбор. Я сама глубоко религиозный человек. Если бы не моя вера, я бы ни за что не пережила абсолютный ад последних семи лет моей жизни.

Назир открывает глаза и смотрит на меня, не моргая. Я начинаю нервничать и тараторить.

— Обещаю, я больше не подниму эту тему, потому что вижу, что ты человек скрытный, но я бы очень хотела, чтобы мы стали друзьями, если это возможно. У меня не так много друзей. По правде говоря, их вообще нет. — Я откашливаюсь, смущенная тем, как жалко это звучит. — Было бы просто здорово иногда с кем-нибудь поболтать.

Он ничего не говорит. Только смотрит на меня в этой странной, напряженной тишине, его взгляд мечется по моему лицу. Моя уверенность начинает таять.

— В смысле… если ты захочешь.

Наз так усиленно думает, что это выглядит почти мучительно. Теперь уже мне неловко.

— Ладно, слушай, я дам тебе свой номер телефона. — Я роюсь в сумочке в поисках ручки. Затем отрываю маленький краешек коричневой бумаги от моего свертка с рыбой и быстро пишу на нем. — Если когда-нибудь захочешь увидеться, позвони мне. Если нет, я пойму.

Он смотрит на протянутый мной клочок бумаги так, словно это граната. После долгого, пугающего мгновения, когда мне кажется, что он не возьмет его, он наконец берет. Затем складывает листок пополам и аккуратно засовывает в один из карманов шорт-карго.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем Назир успевает заметить облегчение на моем лице.

На сегодня я уже достаточно унизилась.

ШЕСТЬ

НАЗ

В моей жизни были непростые времена. В меня стреляли. Наносили ножевые ранения. Мою машину на полной скорости протаранил сумасшедший, который хотел меня убить. Черт, да только в прошлом месяце за мной гналась банда наркоторговцев.

Но то, что я каким-то образом удержался от того, чтобы не набрать номер Эвы, стоит в одном ряду с самым сложным дерьмом, через которое мне доводилось проходить.

Я прикрепил маленький коричневый клочок бумаги, который она мне дала, к стене рядом с кроватью — так заключенные прикрепляют к стене фотографии своих близких. Это напоминание о том, чего у меня нет. О том, чего у меня никогда не будет. О том, о чем мне следует забыть.

Было бы гораздо проще, если бы моя работа не заключалась в том, чтобы следить за каждым ее шагом и записывать его.

День за днем смотреть, как Эвелина ходит, как работает, ест и делает покупки, как заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Смотреть, как движется ее тело под одеждой. Видеть, как каждый мужчина вокруг останавливается и пялится ей вслед, когда она проходит мимо.

На данном этапе тюрьма стала бы облегчением. Между нами были бы решетки и охранники. И мне не пришлось бы полагаться на силу воли. Изменчивую, угасающую, ни на что не годную чертову силу воли.

«И ты называешь себя солдатом. Ты ничтожество, парень! Меня от тебя тошнит!»

Я почти жалею, что старший сержант Макколл не орет сейчас мне в лицо. По какой-то причине все то дерьмо, которое он вываливал на мою голову во время базовой подготовки, заставляло меня стараться еще усерднее. Чтобы доказать, что он не прав.

Армия знает, как превращать мальчиков в мужчин. Как отсеивать слабых. К несчастью, маленькое зернышко слабости, должно быть, все же осталось в моей душе, потому что я не могу.

Перестать.

Думать.

О ней.

С каждым днем становится только хуже.

Наконец, спустя три недели, я ломаюсь.

— Алло?

Я закрываю глаза и несколько секунд слушаю стук собственного сердца, прежде чем обретаю достаточную твердость, чтобы заговорить.

— Привет, Эва. Это…

— Наз! Ты позвонил!

Блядь.

Ее голос звучит счастливым. Более чем счастливым — взволнованным. Эта женщина совершенно не умеет играть. Никакого притворства. Все, что она чувствует и думает, написано на ее лице и звенит в голосе. Она ничего не скрывает. Даже не пытается.

Меня это настолько привлекает, что хочется бросить телефон, вскарабкаться по колючей плюмерии на второй этаж ее пляжной квартиры, выломать дверь во внутренний дворик и прижаться к ее губам.

Это ужасно.

— Да, — хрипло говорю я, глядя в пол. Я сижу на краю кровати. Уже вечер. Солнце светит в окна под косым углом, и в комнате невыносимо жарко. По крайней мере, так я оправдываюсь за то, что взмок от пота.

— Я надеялась, что ты позвонишь, — тихо произносит Эва.

Вешай трубку. Это невозможно. Что, черт возьми, я делаю? Я что, с ума сошел?

После долгой паузы, во время которой никто из нас не произносит ни слова, она откашливается. Я вспоминаю, что Эва делает так, когда пытается собраться с мыслями, и знание этой крошечной, интимной детали ее личности заставляет мою грудь ныть от потребности узнать гораздо больше. Узнать всё.

ВЕШАЙ ТРУБКУ!

— Просто в «Синеполисе» в центре показывают «Житие Брайана по Монти Пайтону». Разве это не сумасшествие? Я как раз думала о тебе и надеялась, мы сможем сходить вместе.

О боже. Только не говори этого. Она сейчас это скажет.

— Ну же. Не заставляй меня ждать.

Я слышу смех в ее голосе и вынужден сдаться.

— Африканская или европейская ласточки? — произношу я.

— Нет, глупенький. Биггус Диккус8!

Я сижу с открытым ртом, ошеломленный, пока не начинаю смеяться.

— Да ты, блядь, издеваешься.

Я совсем забыл об этой сцене в фильме. Шепелявый Понтий Пилат-гей доводит своего центуриона до безудержного смеха, рассказывая о своем «особом друге» Биггусе Диккусе из Рима. Или «Вуме», как он это произносит. Это один из десяти лучших классических скетчей Монти