я одевался, я почти убедил себя, что на этом все. Сегодняшний вечер будет последним, а завтра я возьму себя в руки и скажу ей, что возвращаюсь в Штаты, чтобы больше не искушать судьбу.

Но теперь, когда мы сидим рядом, когда я чувствую ее запах, сладкий и теплый аромат ее кожи, я не могу себе лгать.

Я готов сделать все, что она попросит, наплевав на последствия.

— Не могу вспомнить, когда в последний раз была в кино, — говорит Эва, закидывая в рот горсть попкорна. Несколько зерен летят мимо, падают на грудь и застревают в ложбинке. — Ой. — Она смахивает застрявшие кусочки, пытаясь их достать.

К несчастью, ее пальцы покрыты растопленным маслом, которое размазывается по коже. И теперь я пялюсь на верхний изгиб ее груди, блестящий от жира, который я бы с удовольствием слизал, даже если бы ради этого пришлось кого-нибудь убить.

Ради всего святого, Боже, ты просто издеваешься надо мной, да?

Благодарный за то, что свет приглушен и румянец на моем лице не так заметен, я отворачиваюсь и протягиваю ей салфетку.

— Ты ешь как пятилетний ребенок, Тельма.

Она смеется и берет у меня салфетку.

— Хорошо, что ты не заказал начос. Иначе бы сыр уже был в моих волосах.

— С тобой никуда нельзя выйти, — бормочу я, прилагая титанические усилия воли, чтобы не смотреть, как Эва промокает свое декольте. Ее упругое, загорелое, маслянистое декольте.

К счастью, свет гаснет и начинаются трейлеры, так что я получаю передышку.

Вот только попытки не бросать на нее украдкой взгляды становятся новым видом пытки. Ее лицо, освещенное серебристым свечением экрана, она увлеченно смотрит фильм, рассеянно жуя, время от времени облизывая пальцы или потягивая через трубочку свой напиток. Эва понятия не имеет, насколько сексуальны для меня эти мелкие, неосознанные движения; понятия не имеет, что я сжимаю челюсти, когда она наклоняется ближе, чтобы прошептать что-то о забавном диалоге; понятия не имеет, что, когда она закидывает ногу на ногу и меняет позу, я едва не стону вслух.

К тому времени, как фильм заканчивается, я взвинчен до такой степени, что готов сорваться.

Оказавшись снова на тротуаре, я с шумом выдыхаю, проводя рукой по волосам и втягивая полные легкие теплого ночного воздуха, чтобы очистить нос от ее запаха, а грудь — от саднящей боли желания.

— Ты в порядке? — спрашивает она, нахмурив брови.

Прежде чем я успеваю придумать какой-нибудь правдоподобный ответ, Эва сама предлагает мне удобный вариант: — Ой. Тебе, наверное, больно от того, что ты слишком долго сидел?

С выражением, полным беспокойства, она смотрит на мою ногу. Я знаю, что это не жалость, она просто проявляет заботу, но, блядь, как же я все равно это ненавижу.

— Иногда суставы немного затекают, — хрипло бросаю я.

— Давай я попробую размять эти узлы. У меня очень сильные руки.

Матерь. Божья.

Эва сказала это без малейшего намека на сексуальный подтекст, но мой член, конечно же, воспринял это как личное приглашение проснуться и хорошенько осмотреться.

— Нет, спасибо. Я в порядке.

Мой тон слишком резкий. Слишком пренебрежительный. Я понимаю это по тому, как вытягивается ее лицо, прежде чем она сглатывает и отводит взгляд.

— Ладно. Ну так что, фильм был таким же хорошим, как ты помнил?

Черт. Я задел ее чувства. Посмотри на нее, она все равно пытается оправдать тебя за то, что ты вел себя как придурок.

— Эва, — тихо произношу я.

Она настороженно смотрит на меня, и теперь я чувствую себя по-настоящему паршиво. Я сохраняю мягкий и тихий тон: — Прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало так резко. Я просто смутился, вот и все. Я знаю, что ты хотела как лучше.

С минуту она изучает выражение моего лица и, видимо, находя мои извинения искренними, вскидывает подбородок и улыбается.

— Как лучше? — Она делает вид, что ее сейчас стошнит. — Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.

Обожаю, когда Эва меня дразнит. Обожаю, как она отплачивает мне той же монетой, бросая мои собственные слова мне в лицо. Обожаю, что она не скрывает своих чувств и не притворяется крутой.

Она не крутая. Она сильная, но не крутая. Эва очевидно способная, независимая и чертовски умная, но в то же время уязвимая. Милая. Мягкая.

Эта комбинация, блядь, смертельна.

Я на мгновение закрываю глаза, а затем прыгаю со скалы, что прямо передо мной.

— Ты любишь мороженое?

Когда я снова открываю глаза, она сияет, как полуденное солнце.

— Конечно, люблю. Ты видел размеры моей задницы?

Я предлагаю ей руку.

— Тогда пошли, Тельма. Добудем тебе его немного.

СЕМЬ

ЭВА

Мы прогуливаемся по освещенной фонарями улице, болтаем и смеемся, наслаждаясь обществом друг друга и благоухающим вечерним воздухом. Под моей рукой его бицепс — большой, упругий, твердый, как кусок стали.

Мне хочется сжать его. Хочется вонзить в него зубы. Хочется укусить, поцеловать и уткнуться носом в эту великолепную упругую плоть. Он такой… мясистый.

Вместо этого я позволяю кончикам пальцев лишь слегка касаться его руки и притворяюсь равнодушной, будто я не одержима до безумия качеством мышц, о котором никогда не задумывалась, когда видела других мужчин.

— Ой, смотри! — Я указываю на женщину, идущую нам навстречу по противоположной стороне улицы. Она выгуливает таксу на поводке. Пес шагает во всю прыть, вывалив язык набок. Кажется, он улыбается.

— Ты питаешь слабость к таксам, — усмехается Наз.

— Это правда, есть такое. Они такие лапочки. Посмотри на эту мордашку! И на его пухленькое тельце похожее на хот-дог! — Затем я поворачиваюсь к Назу. — Погоди… а откуда ты знаешь?

Он бросает на меня теплый взгляд.

— Ты постоянно их упоминаешь.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить.

— Серьезно?

— Да. Один раз, когда подкалывала меня из-за моей нелюбви к иглоукалыванию, и сегодня по телефону. Это было одно из твоих доказательств того, что Бог хочет, чтобы мы смеялись. А сейчас ты так обрадовалась, увидев пса, будто ребенок в рождественское утро.

— Ого. А я-то думала, что это у меня память как у слона. — Мой тон шутливый, но втайне я в восторге от того, что Наз запомнил эти мелкие детали наших разговоров.

Я стараюсь не искать в этом скрытого смысла. В конце концов, он был копом и служил в армии. Его разум острее, чем у большинства людей, он натренирован замечать то, чего другие не видят.

Что еще он заметил? Что еще помнит? Думает ли он обо мне, когда остается один,