американец. Надо сказать, что Ленин высоко ценил почин американца, с симпатией относился в Вэру. На этот счет есть неопровержимые доказательства: воспользовавшись возвращением Гарольда Вэра в Америку, он поручил ему посетить известного американского физика Чарльза Штейнмеца и вручить ему свое послание. Вэр был у Штейнмеца, вручил ему письмо Ленина и разговаривал с ученым.

Мне остается сказать, что в конце многомесячного пребывания Джона Говарда Лоусона у нас я беседовал с ним еще раз, и разговор, разумеется, коснулся миссии Гарольда Вэра.

— Было в его миссии, — сказал Лоусон, — нечто от храброго поступка тех американцев, которые, явившись в годы революции в Россию, взяли в руки винтовку, чтобы сражаться за свободу... Как они были уверены, за свободу русскую и, быть может, американскую.

Да, он так и сказал: за свободу русскую и, быть может, американскую.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Неверно, что, переселив героя из твоего сознания в книгу, ты как бы освобождаешься от него. Наоборот, книга как бы закрепляет твой союз с героем, для автора этот союз вечен. А коли так, то у автора есть потребность возвращаться к своим героям, а следовательно, не останавливать труда, начало которому положила первая публикация.

Пять очерков, которые предстоит прочесть читателю, являются своеобразными послесловиями к пяти дорогам настоящей книги. Эти очерки написаны после того, как первое издание этой книги увидело свет, и по-своему продолжают тему книги, а следовательно, и рассказ о судьбах ее героев.

ПРИЗВАНИЕ ДЖОНА РИДА

К дорогам первой и пятой

Стеффенс, хочу этот стих посвятить тебе.

Только немного боюсь досадить тебе,

Но так или нет,

Разве секрет,

Что с веселой свободой привычно дружить тебе?

Джон Рид. «День в Богемии»[5].

Линкольн Стеффенс любил говорить Риду: «Старик на то и старик, чтобы вести молодого, а не наоборот».

Известно, что Стеффенс был другом отца Рида. У дружбы, которая соединяла их, был прочный фундамент. Общим у них был не только возраст, одна среда, один образ жизни. Друзья-единомышленники, преданные добрым принципам Линкольна, они ратовали за реформы. Именно, за реформы, не больше. А пока суть да дело, «разгребали грязь»: воевали с теми, кто попрал принципы добра и закона — в их сознании первое не противостояло второму. Ну, масштабы деятельности Си Джи (так звали друзья отца Джона — Чарльза Джерома Рида) были много меньше масштабов деятельности Стеффенса, «разгребавшего грязь» по всей Америке, однако то, что делал старик Рид в родном Портленде, было внушительно: подобно печальной памяти рыцарю из Ламанчи, он обвинил в коррупции богатейших людей Портленда и пошел на них войной. Как рассказывает Стеффенс, однажды Си Джи привел Стеффенса в клуб, где собирались портлендские дельцы и где еще так недавно бывал и старик Рид, и, указывая на ломберный стол, за которым сражались картежники, произнес: «Это — они».

Стеффенс жил в Нью-Йорке, Си Джи — в Портленде. Поэтому, когда Джон Рид, только что окончивший Гарвард, направился в Нью-Йорк, вслед ему полетело письмо. Писал Си Джи, и письмо было адресовано Стеффенсу. Смысл его заключался в следующем: «По праву старого друга присмотри, пожалуйста, за Джеком — не дай крамоле совратить его». Надо отдать должное Стеффенсу, он был честен и даже ретив в стремлении выполнить просьбу друга: когда Рид собрался в Мексику, он потребовал от него, чтобы тот направился не в стан Вильи, а в штаб Каррансы, при этом заметил: «Вот так бы сделал и твой отец: он бы поехал к Каррансе!»

А когда Рид поехал все-таки к Вилье, переживал, был не на шутку рассержен, журил Рида, повторяя в сердцах: «Твой отец просил меня. Твой отец просил...» Тем не менее читал мексиканские очерки Рида, не скрывал восхищения, и при случае мог сказать, что считает себя в какой-то мере крестным отцом Рида, крестным отцом, разумеется, литературным. Что же касается взглядов Рида, то... Нет, Стеффенс был непримирим ко взглядам Рида, хотя и не хотел быть предвзятым. Да, он принадлежал к тем, кто понимал: с молодежью не обязательно соглашаться, но слушать ее обязательно. По этой причине Стеффенс и слушал и тех, кого слушала молодежь. Например, американских социалистов и среди них Флинн, Блур и Билла Хейвуда, о котором было известно, что он участвовал в конгрессе социалистов в Копенгагене и там встречался с Либкнехтом, Люксембург, русской социалисткой Коллонтай и даже Лениным. Короче, попав летом 1917 года в Петроград, Стеффенс пришел к стенам дворца Кшесинской, когда с балкона этого дворца выступал Ленин, а почти двумя годами позже вызвался быть вместе с Буллитом, отправившимся в Россию (читатель знает об этом из главы «Русская звезда Линкольна Стеффенса»), был представлен Ленину, вызвал того на спор, весьма жестокий, был бескомпромиссен в этом споре, воздал сполна способности Ленина защищать дело новой России, а, вернувшись в Париж, бросил фразу, которая потом стала крылатой: «Я был в будущем, и оно прокладывает себе путь».

А потом он прочел вторую книгу Рида, на этот раз не о революции мексиканской, а о революции русской, книгу, которая была для него столь животрепещущей, что как бы явилась своеобразным продолжением спора с Лениным.

Короче, когда в 1922 году Стеффенс в третий раз посетил Россию, он был коммунистом. Никто не сказал еще, какую роль в этом сыграл молодой его крестник, но совершенно очевидно, что в этом нелегком процессе учеником был Стеффенс, а учителем — Рид.

Наверно, для революционера это является в такой же мере характерным, как и для художника: и у одного, и у другого должен быть свой Патерсон.

Мне так кажется, что Рид увидел в Патерсоне малую революцию, прообраз мексиканской, которая явилась в его жизнь годом позже, а может быть даже великой русской...

Патерсон... Что такое Патерсон и почему он потряс Рида?

Если взглянуть на шелка, в которые одевал Патерсон Америку, то могло создаться впечатление, что они сотканы в райской долине — многоцветью их красок, их блеску, их мягким бликам и переливам могло бы позавидовать северное сияние. На самом деле, шелка вызвала фантазия людей, живущих в долине, которая звалась москитной — Патерсон стоит на болотах. Стоял и стоит. Каторга на болотах. Стачка в Патерсоне это и есть протест против каторги на болотах. То, что здесь работали люди со всей