но само выражение его говорило о боли, хотя временами лицо вдруг обретало спокойствие, спокойствие большой мысли. Наверно, это происходило, когда он давал себя увлечь происходящим — все, что он наблюдал сейчас, было ему очень интересно. Иногда он наклонялся к сидящим рядом и спрашивал их, спрашивал едва ли не полушепотом. Именно шепотом, это я видел по движению его губ. В том, как он держал себя, чувствовалось и строгое достоинство, и скромность. Впрочем, эта скромность была во всем его облике и даже в костюме... В человеке не было высокомерия, но в нем не было и тени того, что мы определяем японским словом «кобиру»...

Ефимов встал и пошел в соседнюю комнату за словарем, до сих пор он этого не делал... Нет, не то что он не знал этого слова, просто он хотел передать его смысл как можно полнее... Оказалось, что у «кобиру» многозначный смысл: «задабривать, умасливать, говорить приятное, угождать...»

— Да, да... в его образе поведения не было этой манеры говорить собеседнику и, пожалуй, аудитории приятное и этим завоевать его и ее на свою сторону... — подхватил рассказчик воодушевленно. В том перечне слов, которые Михаил Борисович добыл в словаре, он хотел оттенить именно этот смысл: говорить приятное. — Это я почувствовал, когда Ленин поднялся на трибуну... Зал встретил его таким взрывом восторга, что казалось старые стены кремлевских хоромов, где это происходило, рухнут, но Ленин был строг, я бы сказал печально-строг.

Рядом со мной сидел Сен-Катаяма, да, знаменитый Сен-Катаяма, наш ветеран, наш заслуженный товарищ. Катаяма шепнул мне: «Он терпеть не может чествований — это не по нем!» Но дело, конечно, было не в чествованиях. Просто было чувство радости, что болезнь отступила, временно отступила, и Ленин вернулся в строй. Аплодисментам бы не было конца, если бы Ленин не поднял ладонь, бледную ладонь — аплодисменты пошли на убыль, однако стихли не сразу. Ленин начал говорить, помню, что он говорил по-немецки. Почему по-немецки? Возможно, потому, что из тех иностранных языков, которые он знал, немецкий был ему наиболее близок, а возможно, имело значение то, что самая большая группа иностранных делегатов знала именно этот язык... Зал затих, внимая тому, что говорил вождь.

Его манера говорить была очень похожа на Ленина, как я воспринял его, когда он сидел в президиуме: в тоне застольной беседы, не обращаясь к ораторским приемам... Видно, речь требовала от него сил немалых, а их у него как раз и не было: по мере того, как продолжалась речь, голос слабел, хотя все еще был хорошо слышен — в зале было очень тихо, зал помогал Ленину этой тишиной... Легкая испарина покрыла лоб, а потом лицо Ленина — в свете прожекторов, которые возникали время от времени, это было особенно заметно.

О чем говорил Ленин? Свой доклад Ленин произнес 13 ноября 1922 года, то есть, когда у Советской России был уже некоторый опыт борьбы за новую экономическую политику. Поэтому Ленин начал свой доклад с того, что рассказал, что дала России новая политика, правда, оговорив, что он долго болел и лишен возможности сделать большой доклад. «Я могу дать лишь введение к важнейшим вопросам», — заметил Ленин. «Прежде всего остановлюсь на нашей финансовой системе и знаменитом русском рубле, — сказал он не без веселой иронии. — Я думаю, что можно русский рубль считать знаменитым хотя бы уже потому, что количество этих рублей превышает теперь квадриллион. Это уже кое-что... — произнес он под смех зала. — Я уверен, что здесь не все знают, что́ эта цифра означает. Но мы не считаем, и притом с точки зрения экономической науки, эти числа чересчур важными, ибо нули можно ведь зачеркнуть...»

Затем Ленин осветил положение дел в важнейших сферах народного хозяйства, сказав, в частности, о сельском хозяйстве, легкой и тяжелой промышленности. Его оценка была достаточно оптимистической, хотя он был и самокритичен весьма. Он прямо сказал: «Несомненно, что мы сделали и еще сделаем огромное количество глупостей. Никто не может судить об этом лучше и видеть это нагляднее, чем я», — произнес он безбоязненно. Для Ленина это было не голословно: он глубоко и точно исследовал причины бед молодой республики. «Нам придется еще многому учиться, и мы поняли, что нам еще необходимо учиться». — В этом его заявлении сказалась психология большевика: успехи страны, нынешние и завтрашние, зависят от ее способности видеть подлинную картину жизни. Именно подлинную, независимо от того, радует она тебя или огорчает.

«Обрати внимание, друг Киоси, как самокритична речь, — произнес Сен-Катаяма. — Он понимает, что революция не может развиваться без критики. Для него прогресс — это критика...» Да, мне была симпатична эта способность Ленина критически оценивать каждый свой шаг. И вновь я подумал: «Это очень похоже на него и является частью его скромности». Признаться, в тот момент я не знал, что Ленин сказал не все. Больше того, многое из того, что предстояло ему сказать в тот день, должно было прямо относиться к моим раздумьям и, быть может, моим сомнениям: да, да, старый вопрос, интересующий и вас: «Что есть суть Японии и японцев, а следовательно, что есть для нее социальный прогресс и революция, русская в частности?»

В Японии были такие, кто полагал: русские заинтересованы в экспорте русской революции. Будь на то их воля, они навязали бы ее силой, но так пытались истолковать политику русских коммунистов и Ленина недруги революции. А как обстояло дело на самом деле? Оказывается, позиция Ленина ничего общего с этим не имела, и он сказал об этом недвусмысленно на конгрессе. Однако что он сказал?

Он вспомнил прошлый конгресс Коминтерна и сказал, что перечитал резолюцию, которую принял тогда, и был немало опечален: резолюция прекрасна, но она почти насквозь русская, то есть, взята из русских условий. «Резолюция слишком русская, — повторил он, — она отражает российский опыт, поэтому она иностранцам совершенно непонятна, и они не могут удовлетвориться тем, что повесят ее, как икону в угол, и будут на нее молиться... Они должны воспринять часть русского опыта».

Да, он так и сказал: часть опыта! Иначе говоря, он дал понять делегатам: «Опыт Октябрьской революции это дело вашей доброй воли. Возьмите часть опыта, да именно ту часть, которая соответствует истории, традициям, всему укладу жизни вашей страны. Возьмите в полном соответствии с вашими национальными интересами. Впрочем, вопрос о том, брать вам этот опыт или нет, тоже дело вашего сознания и вашей доброй воли».

Помню, когда Ленин кончил, зал поднялся, загремели аплодисменты,