в разных концах зала, на разных языках, вначале робко и как-то вразброс, потом все более уверенно и стройно запели «Интернационал». Ленин все еще стоял на трибуне и пел вместе со всеми. Речь потребовала от него много сил, он был бледен, голос его тонул в общем хоре голосов, но воодушевление было на его лице, у него было хорошо на душе, он пел вместе со всеми. Еще помню, когда он сходил с трибуны, Клара Цеткин, оказавшаяся рядом с ним, спросила, как он себя чувствует, и даже попыталась, очевидно, непроизвольно, помочь ему сойти, но он остановил ее, улыбнувшись.

А потом на конгрессе выступала Коллонтай... Она была очень красива в своем темно-бордовом платье, и мне было интересно наблюдать, как ее слушают делегаты. Она говорила по-английски, говорила с тем воодушевлением и легкостью, точно говорила не по-английски, а по-русски. У нее был талант оратора, именно талант — ее способность владеть аудиторией шла не от расчета, что сказать и как сказать, а именно от ее природного дара говорить с людьми. Если к этому прибавить безупречное знание языка, то она действительно была трибуном божьей милостью. Итак, мне было интересно наблюдать, как слушают ее присутствующие в зале. Сталин, которого показал мне Катаяма, слушал ее со строгим, почтительным, хотя и чуть-чуть скептическим вниманием — он как бы досадовал, что должен был слушать ее речь в переводе. Ленин не скрывал своего восхищения — его усталое лицо то и дело озарялось, когда Коллонтай обращалась к шутке, чувствовалось, что он радуется успеху Коллонтай. Зал приветствовал ее очень сердечно и, казалось, больше всех был рад Ленин. И я подумал: наверно, эта способность радоваться успеху товарища, редкая способность, характерна для него. Это наверняка немало способствовало тому, что мы называем собиранием сил и что издавна отличало стиль Ленина, его подход к людям. И я взглянул на зал, в котором происходил конгресс, и должен был сказать себе, не мог не сказать: какие яркие люди собрались в этом зале, какие интеллигентные, талантливые. Ну, разумеется, тут имели свое значение справедливость и благородство самой борьбы, которой они посвятили себя, но не только это... Было важно это умение Ленина видеть талантливых людей, радоваться их успеху и собирать, неутомимо собирать силы... Вот, пожалуй, я сказал все. Пожалуй.

Он вновь придвинул тетрадку и перелистал ее — он точно проверял, все ли он передал в рассказе. Он хотел, чтобы рассказ был полным.

— Да, Октябрь, как часто говорят сегодня, оказал свое влияние на климат нашего века... Он изменил этот климат даже там, где революции не было... — Он улыбнулся, взглянув на нашего хозяина, которому надо было еще перевести эту непростую фразу — японцу был интересен сам процесс перевода. — Ленин сказал: часть опыта... Но вот вопрос: Япония получила эту часть опыта или ей еще надо его дополучить?.. — засмеялся Киоси Такаса: ему было приятно, что его рассказ, судя по всему, пришелся слушателям по душе. — Часть опыта!

...Самолет теперь шел на запад. Вновь была ночь, и серебристый Сириус стоял в иллюминаторе, негасимый Сириус, неярко и кротко мигающий.

ДОРОГА ПЯТНАДЦАТАЯ

МИССИЯ ГАРОЛЬДА ВЭРА В РОССИЮ

В последний приезд Джона Говарда Лоусона в Москву, у меня был с ним большой разговор о том, в какой мере отцы вольны в условиях той же Америки оказывать влияние на идейное становление своих детей. Лоусон — драматург, теоретик театра и редактор знаменитого «Диалога», который в ту пору, правда, только что возникал, великолепно знал историю современной американской жизни, и его слово по проблеме, которая неожиданно встала в нашем разговоре, было мне интересно чрезвычайно.

— Если отец принял знамя века, как благодарно, чтобы это знамя понес дальше сын... — заметил Лоусон воодушевленно. — Когда я вижу такое, у меня желание снять шляпу...

Мне казалось, что, сказав это, мой собеседник имел в виду нечто конкретное, и я дал понять ему об этом.

— Да, разумеется, при этом имею возможность сделать вас свидетелем того, о чем говорю, — произнес мой собеседник.

— Не хотите ли вы способствовать моей встрече с американцем, который в данный момент находится в Москве, но которого я пока что не знаю?.. — спросил я. Лоусон, как опытный мастер сценической интриги медленно, но верно «закручивал» сюжет.

— Да, могу поздравить вас: вы почти разгадали мой замысел... — улыбнулся Лоусон.

— Тогда почему «почти»?

— К сожалению, я не имею возможность представить вас этому человеку, но вы можете прочесть его книгу, где история, о которой я говорю, воссоздана достаточно полно.

Лоусон достиг своего: меня, естественно, заинтересовало имя американца.

— Кто же он, этот американец? — спросил я.

— Не американец, а американка, — заметил Лоусон, и голос моего собеседника, наверно, против его воли обрел торжественные тона. — Я имею в виду Эллу Рив Блур и ее книгу «Нас — много». Остальное — в книге.

— Погодите, но если я не добуду эту книгу в Москве, могу я рассчитывать?.. — спросил я.

— Ну, разумеется, — с радостью согласился Лоусон; казалось, теперь и он заинтересован, чтобы книга Эллы Рив Блур была мною разыскана. — Однако попробуйте разыскать эту книгу здесь — как я заметил, в Москве больше наших книг, чем нам иногда кажется...

Я устремился на поиски книги, которую назвал мне Лоусон, и, конечно, нашел ее.

История, которой я стал свидетель, прямо соответствовала сути нашего разговора и, что для меня было особенно ценно, касалась вопроса, который так интересовал меня: американцы и революция в России.

Однако кто такая Элла Рив Блур, автор книги «Нас — много»? Я знал ее под именем «матушки Блур» — так звала ее рабочая Америка. Интеллигентка, воспитанная на свободолюбивых традициях Авраама Линкольна и Уолта Уитмена, которого она имела возможность наблюдать в детстве, Элла Рив Блур стала выдающейся общественной деятельницей Америки, борцом за права американских рабочих. Сподвижница Билла Хейвуда и Элизабет Герли Флин, она была вожаком и трибуном пролетариев, атаковавших Америку Теодора Рузвельта и Гарольда Вильсона. Без ее участия не обходилось ни одно выступление рабочих, будь то стачка портовиков на Западе или сельскохозяйственных рабочих на плантаторском Юге. Стоит ли говорить, как отозвался в ее сердце русский Октябрь, как воодушевил ее и как она его приветствовала.

Но в данном случае речь шла не о ней, а об ее сыне, которому она по праву матери и сподвижницы