смысл, если они были поисками правды, и поэтому он видел войну с кровью и страданиями, знал и тюрьму и плен, был под артиллерийским огнем и ходил в атаку, жестоко мерз и жестоко голодал. Да дело и не в том, в какой сфере работали два человека, главное в другом, — каким целям было посвящено их творчество. Самое большее, к чему стремился гарвардский друг Рида, вряд ли шло дальше реформы буржуазной Америки, идеалы Рида, даже в годы, предшествующие русской революции, простирались дальше. Бунтарь-одиночка, для которого дороже всех благ была личная свобода, Рид вступил на путь профессионального революционера. Знаменитый девиз Рида — видеть все своими глазами, обрел новое звучание: все чаще Рид из очевидца событий превращался в их участника. Вот и получилось, что участие в борьбе не оскудило, а во много крат обогатило талант Рида. И никогда прежде Рид не был так близок к осуществлению большого творческого замысла, как теперь.

Рид прошел через две войны, мексиканскую и европейскую, но, по существу, это были три войны: Мексика, Европа, Россия. Три войны отразились в трех книгах Рида. Своеобразная трилогия? Да, пожалуй, трилогия, которую, как трилогию, задумал не столько Рид, сколько жизнь, как сложилась она в начале нашего века. В этой трилогии событий есть своя логика, как, очевидно, есть она в трех книгах Рида: в их лексике, в их композиционном строе, в их образах, в их, наконец, идейной устремленности.

От колоритной, щедро расцвеченной сильными красками юга «Восставшей Мексики» и спокойно-повествовательной «На восточном фронте» до строгих, как и надлежит быть революционной летописи «Десяти дней, которые потрясли мир».

От темпераментных новелл, именно новелл, где есть экзотический фон и часто не менее экзотический диалог, до эмоционально скупой и целеустремленной хроники «Десяти дней».

От живых зарисовок стихии народной борьбы, которой не столько руководят люди, сколько она руководит людьми, борьбы с крутыми взлетами и взрывами, борьбы с неожиданными проявлениями страха, гнева и радости, до широкой и объемной картины октябрьского восстания, руководимого волей, преданностью и интеллектом русских большевиков.

22

Вот что любопытно: Карл Хови всего лишь буржуазный либерал, однако книга его много радикальнее автора. Радикальнее не просто потому, что она посвящена человеку столь радикальных взглядов, как Джон Рид. Очевидно, главное в тех симпатиях, которые автор «Львенка» питал к Риду и которые определили уважение Хови к самой системе взглядов, исповедуемых его молодым другом.

Если продолжить мысль о становлении Рида-писателя, то следует сказать: как жизнь определила восприятие октябрьских событий Ридом, так две предыдущие книги подготовили его к созданию строгой красоты «Десяти дней», в которых отразилась и сила мысли Рида, и его умение видеть, и способность подчинить виденное железной основе сюжета, и, главное, проникнуть в замысел революции, как он сложился в умах людей, поднявших народ на борьбу, постичь мысль и идею революции. «И я не мечтал, я изучал и я исследовал», сказал Рид Эптону Синклеру.

Работа над трилогией необыкновенно обогатила мысль Рида, его ви́дение мира. Три тома, как три этапа жизни, свидетельствуют: мысль писателя мужала, обретая ту воинственность и остроту, социальную, больше того — революционную, которая в сочетании с интеллектом и великолепным профессиональным вкусом Рида, своеобразно претворялась теперь во всем, к чему прикасалось его перо.

Если большие творческие замыслы Рида («Я хочу писать новую «Человеческую комедию») требовали не только таланта, но и зрелости, то к осуществлению этого замысла Рид должен был приступить теперь.

Кстати, эти качества восприняла и ридовская поэзия, быть может, не менее зримо, чем проза.

Рид пришел к прозе от поэзии. Как часто бывает с прозой, она у Рида экономна и живописна. Эта живописность великолепно проявилась в описании жанровых сцен. Картины, воссоздающие вступление партизанской армии Вильи в города и села Мексики, написаны так, что их нельзя забыть. Истинным талантом отмечено портретное письмо Рида — есть нечто рембрандтовское в самих лицах, на которых остановил наше внимание Рид. Писатель владеет мастерством колорита: Мексика!.. И дело не только в том, что он пересыпал язык жаргонными словечками и вынес на страницы книги такие образцы мексиканской народной поэзии, какие, как утверждают мексиканцы, и для них явились откровением. Сам ландшафт степи, краски ее земли, блеск неба, дыхание ее кактусовых рощ, все, что есть Мексика и только Мексика, передано Ридом с несравненным умением. А диалоги мексиканцев? В них, в этих диалогах, и ум, и страсть, и тот особый лаконизм, какой присущ языку той огневой поры, о которой повествует Рид... Как отмечалось уже, лучшее, что было свойственно «Восставшей Мексике», восприняли «Десять дней», восприняли и развили: еще больший лаконизм, а вместе с ним и строгость и мысль, мужающая. Мысль, а это значит способность проникнуть в существо явлений, не отстраняясь от собственного «я», больше того, утвердив это «я». Короче: когда Рид сказал, что хотел бы написать большое прозаическое полотно, это было не голословно.

Нечто от неодолимой закономерности есть и в том, что свои пути к Ленину нашли и друзья Рида, с которыми он искал правду: Стеффенс, Хейвуд. Беседа первого с Лениным была нелегкой — все, что мог выложить сомневающийся интеллигент весной девятнадцатого года, он выложил. Беседа была бескомпромиссной с обеих сторон. Наверное, в ходе беседы далеко не все свои позиции Стеффенс сдал, но он достойно оценил искренность Ленина. Свидетельство тому — жизнь Стеффенса.

Хейвуд покинул американский берег навсегда, поселившись в Советской стране, — он много раз встречался с Лениным. Свою мечту о рабочей республике, которой управляют сами рабочие, Хейвуд пытался осуществить на советской земле — знаменитая индустриальная республика в Кузбассе была создана его руками.

Рид знал о встрече Стеффенса с Лениным и не мог знать о беседах Ленина с Хейвудом — они происходили уже после смерти автора «Десяти дней», но сам факт паломничества американцев к Ленину знаменателен, — паломничества, освещенного подвигом Джона Рида.

Риду была симпатична самоотверженность и скромность Вильи. Вождь мексиканских пеонов не переоценивал своих данных. «Я боец, а не государственный деятель, — объяснял он пристававшим к нему журналистам. — Чтобы стать президентом, у меня не хватит образования. Мексике не поздоровилось бы, если бы в президенты вышел темный человек. Нет уж, я никогда не сяду не на свое место. Можете мне поверить».

В своих мечтах о народном вожде, способном поднять и организовать массы, Рид еще вернется к этой реплике Вильи. Наверное, мечта о народном вожде и в сознании Рида отождествлялась с человеком, в котором верность