Федоровна много думала над этим — она говорила, как психолог. И уже вне связи с Буниным и со всем тем, о чем только что шла речь, Мария Федоровна произнесла:

— У Алексея Максимовича был великий дар: там, где находился он, всегда было много русских... Россия точно следовала за ним и оказывалась подчас в местах неожиданных...

— Капри? — спросил я.

Она затревожилась, засмеялась легким смехом счастливого человека — казалось, она была благодарна за упоминание Капри. — Да, Капри, — она подняла руку и отвела со лба прядь, при этом взглянула вокруг с откровенным вызовом — наверно, что-то было в этом жесте и в этом взгляде от молодой Андреевой. — Русский остров!.. Там у нас были и Луначарский, и Богданов, и, как вы знаете, Владимир Ильич... Их спор мог показаться отвлеченно-философским, на самом деле он отразил нечто очень насущное...

— Интеллигенция и революция?.. Мечты интеллигента и земная практика революционера...

— Мне кажется — да... Женева и Париж были ближе к боевой практике революции...

Я видел Марию Федоровну и позже, при этом однажды с Алексеем Николаевичем Толстым, однако не помню, чтобы разговор, имевший место в тот раз, был продолжен. «Женева и Париж были ближе к боевой практике революции...» — сказала Мария Федоровна, а я спросил себя: «А какую задачу ставил перед собой Владимир Ильич, отправляясь на Капри? Только ли хотел привлечь Горького и Луначарского к сотрудничеству в «Пролетарии»?..» А может быть, были и иные задачи, более широкие, откровенно-стратегические? Возможно, в самом этом сочетании двух понятий — Женева и Париж — с одной стороны, Капри — с другой, как они отождествлялись тогда в сознании большевиков и Ленина, было нечто такое, что помогало ответить на вопрос, интересовавший меня...

Поздней осенью 1967 года я побывал в Париже и на Капри. Дорога эта лишь отчасти повторяла путь Ленина, которым он проехал на Капри к Горькому весной 1910 года, однако в сознании моем она все время отождествлялась с Владимиром Ильичем. И отождествлялась не потому, что на пути этом я нашел нечто такое, что прямо относилось к поездке Ленина. Нет. Задача у меня была другой: понять миссию Ленина на Капри, взглянув на нее из сегодняшнего дня. Да, впервые за все время моих поисков я сознательно шел на то, чтобы соотнести события русской революционной истории не столько с политическим календарем прошлых лет, сколько с календарем, по которому живет западный мир сегодня.

Я понимал, что многое здесь несоизмеримо: Россия начала века и сегодняшний Запад — понятия в известной мере разновеликие. Собственно, разновеликими являются уже Россия и Запад. К тому же в эти шестьдесят лет время так основательно поработало над самим существом западного мира, что сравнивать его с дореволюционной Россией нелегко. И все-таки такое сравнение возможно. Оно возможно в той мере, в какой социальная основа общества остается общей, а следовательно, живы и продолжают действовать классические Марксовы законы с классах, эксплуатации и классовой борьбе.

Итак, нам хотелось взглянуть на каприйскую миссию Ленина из сегодняшнего дня и соотнести факты этой миссии с сегодняшним политическим календарем. Если быть точным, то соотносить будет читатель, а наша задача — рассказать о людях, которые были вольными или невольными участниками поездки.

1

В Париже есть семья, в которой я бываю каждый раз, когда приезжаю в город на Сене. Это семья Маньян. Впервые я был у Маньянов... осенью шестьдесят второго. День уже клонился к вечеру, и в большой комнате, которая служила гостиной, включили телевизор. Вокруг телевизора собралась семья Маньян, и мне было удобно рассмотреть каждого из них.

Отец. Помню, что до того, как мы были приглашены к столу, я услышал лишь несколько слов, произнесенных Маньяном. Он произнес их по праву хозяина, обращаясь к гостям. Слова были одно к одному, они были щедры и радушны, но их было не очень много... Рабочий, он был одним из тех первых, кто поехал в Москву за наукой. Он учился с великим усердием науке Ленина, понимая, что то, что он добудет в Москве, он нигде не обретет. Он вернулся в Париж, солидно «подкованным» для работы и, пожалуй, для жизни — даже русскую жену себе обрел. А потом германское вторжение и годы жестокого подполья. Не каждому удается реализовать знания, полученные в школе, как удалось их претворить в жизни Маньяну: в годы гитлеровского вторжения он редактировал подпольную «Юманите». Бывало так, что по условиям конспирации Маньян оставался в редакции один. В этом случае вся газета писалась им самим. Как это имело место прежде, читатели ждали статьи Кашена, Тореза, Дюкло. Все эти статьи читатель находил в газете и теперь. Старая формула «Все за одного и один за всех» своеобразно была реализована Маньяном, разумеется, с ведома и по поручению партии. Я знал: Морис Маньян был выходцем из крестьян наибеднейших. Его дед был деревенским могильщиком, да и сам Маньян первые свои су заработал, помогая деду в его нелегком труде на кладбище. Много лет спустя, когда Маньян прибыл в Америку как корреспондент «Юманите» и был интервьюирован американской прессой, то на просьбу рассказать о себе не без иронии ответил: «В самом начале — могильщик, позже — могильщик капитализма».

Жена. Нет, не просто жена, а жена коммуниста. Подруга его страдной жизни, мать его трех сыновей. Французы ее зовут: Елизабет. Мы, русские, Елизаветой Ивановной или Алей. Кажется, она из Старой Русы. У нее до сих пор в Русе живет мать. Елизавета Ивановна приезжает в Россию каждый год. С кем-то из сыновей. И обязательно едет в Русу. Вот так между Парижем и Русой живет. И суть ее тоже между Парижем и Русой.

Старший сын — Серж, архитектор. Разумеется, коммунист. В годы алжирской войны его призвали в армию. Он отказался — его бросили в тюрьму. Он принял испытания со строгой твердостью и скромностью Маньянов. Но это уже в прошлом, Он вернулся. Сейчас он уже дома. Даже успел жениться и обрести сына. Третье поколение Маньянов-парижан.

Второй сын — Алан. Студент МГУ. Пошел по стопам отца — поехал в Москву за наукой. Будет геологом. Какая-то разновидность геологической специальности, какой и во Франции нет. Сейчас в России. Нет, не в Москве, а где-то в Средней Азии.

Третий — Ив. Школьник. Его школа где-то здесь у Булонского леса. Он должен вот-вот прийти.

Семья очень цельная, где отец на сто лет вперед определил линию жизни всех своих сыновей и внуков. По крайней мере, так казалось мне.