К столу подали крабов, крупных, атлантических. Каждому дали по ярко-красному морскому чудищу и по молотку. Да, молотки были собраны со всего дома и поданы к столу, как нечто обязательное к ножам и вилкам, и тут же пошли в дело. За столом слышались удары молотков, как в кузне: русские гости крушили крепкую костяную броню крабов. Когда единоборство с крабами было в разгаре, возник спор. Русские гости даже притихли, так он был внезапен. С одной стороны — старый Маньян, с другой — молодой.

Я не уловил, как возник спор. Не ухватил первый блеск огня. Я обратил внимание на спор, когда дым валил валом.

— Пойми, отец, наша интеллигенция сегодня не та, что в двадцатых годах, — говорил Серж, волнуясь. — И ее место в нашей борьбе иное...

— Не хочешь ли ты сказать, что она восприняла место рабочего класса? — спросил старый Маньян.

— В какой-то мере — да, — сказал Серж.

Вот тут и загорелся спор. Извечный спор отцов и детей? Да, пожалуй, он отразил самую суть жизни, которую прожили один и другой.

Спор был жестоким — ни один, ни другой не хотели уступать. Мы, русские, замерли — наши молотки остановились.

— Ты пойми, отец, у многих наших интеллигентов судьба рабочих — они и злы на хозяев рабочей злостью!..

— Нет, это переоценивать не надо!.. Конечно, нынешняя интеллигенция по природе своей не та, что в мое время, но переоценивать этого не надо — у большей ее части тот же корень — буржуа...

Эмоционально этот спор был мною воспринят так: сдержанное отношение французского рабочего к интеллигенту, который традиционно был выходцем из социально-чуждой среды, все еще владело сознанием Маньяна. Он, естественно, хотел, чтобы эта сдержанность определила и линию поведения сына, но сын здесь заметно расходился с отцом. Почему? Не потому, что в противоположность отцу никогда не был рабочим. Не потому, так кажется мне. Просто сын знал современную интеллигенцию лучше отца. Знал, что она по своим социальным корням является иной, чем та, которая в дни молодости была известна отцу. Она, эта новая французская интеллигенция, в большей мере, чем прежде, была трудовой. Она мало чем отличалась от рабочих и по своему имущественному положению. Одним словом, французская интеллигенция середины века своей сутью была рабочему и его борьбе ближе, чем интеллигенция начала века.

Не знаю, чем бы закончился турнир, если бы внезапно не распахнулась дверь в столовую и молодая Маньян не внесла бы на раскрытых ладонях младенца. Да, она держала раскрытые ладони на уровне груди, и на них покоился запеленатый младенец.

— Сколько у тебя будет детей, милая?.. — подал голос кто-то из гостей.

— Пятеро, — ответила она невозмутимо, позднее мы убедились, что она была серьезна в своих намерениях. — Только на этих условиях я вышла за Сержа...

Младенец вторгся в беседу и заявил о себе так энергично, что не было сомнений — в споре отца с дедом решающее слово принадлежит ему.

С тех пор прошло шесть лет — невелик, казалось бы, срок, а как много он перекроил и переиначил в жизни тех же Маньянов.

Весной 1967 года я был в Париже вновь и, разумеется, посетил старых друзей, но теперь не у Булонского леса, а на площади Инвалидов.

Мы сидели с Елизаветой Ивановной в большой комнате, которая служила гостиной, и читали рукописи Маньяна — он умер вскоре после нашей первой встречи.

В просторной комнате было холодновато и сумеречно. Елизавета Ивановна закурила и зажгла толстую свечу — чудо западных алхимиков — свеча поглощает дым; видно, последнее время Елизавета Ивановна много курит.

Желтоватое пламя этой свечи сообщило свой цвет даже тусклой бумаге тетрадей, которые сейчас медленно листала Елизавета Ивановна.

Нет, в эти годы у семьи было и немало добрых вестей: Серж интересно работает как архитектор. Семья его продолжает расти: у него уже четверо ребят. Алан — геолог. Французские власти признали его московский диплом — у молодого Маньяна действительно редкая специальность. Ив будет филологом — ему пригодился его русский.

Тремя днями позже была годовщина смерти Маньяна, и тесная стайка близких и друзей, французы и русские, побывала на кладбище.

Мы возвращались с кладбища к полудню, когда апрельское солнце палило уже достаточно свирепо.

— Вы помните этот спор Сержа с отцом, когда мы были у вас в вашей квартире у Булонского леса? — спросил я Елизавету Ивановну.

— Что-то... о призвании интеллигента и рабочего?

— Да, о месте интеллигенции в общей борьбе...

— Наш отец стоял на своем и... естественно хотел, чтобы сын был в этом с ним согласен. Старший сын, которого на путь истинный наставил отец. Но сын, оставаясь единомышленником отца в главном, в чем-то мог с ним и не соглашаться... В конце концов его воспитало иное время...

Тогда я не знал, что у нас с Елизаветой Ивановной это не последний разговор на эту тему... Чем-то судьба Маньяна перекликалась для меня с судьбой тех русских пролетариев, гонимых и ищущих, которых учил марксизму в своей парижской школе Ленин... Да только ли судьба старшего Маньяна? Вся его семья, семья парижского пролетария-коммуниста, воинственно преданного своей рабочей вере и подвигнувшего на это детей, являла пример стремления к знаниям, к свету, знаниям для борьбы, свету для борьбы. Собственно, я был свидетелем явления исторического в родословной Маньянов: династия крестьян, насчитывающая, наверно, не одну сотню лет, становилась династией интеллигентов. Представляю, как своеобразная революция в судьбе Маньянов была воспринята односельчанами Мориса. Не часто такое случалось во Франции прежде, да и сегодня случается не так уж часто. Этот процесс был тем более знаменателен, что Маньянов сделала интеллигентами борьба. В первую очередь, борьба, которую вел за свои идеалы отец, однако не только он, но и сыновья, прежде всего — старший.

Я думал над историей Маньянов, и мне казалось, что в ней было нечто общее с неспокойной долей русских бунтарей, которых собрал в своей маленькой парижской академии Ильич. Наверно, эта мысль владела моим сознанием, когда я пригласил Елизавету Ивановну побывать со мной в парижской квартире Владимира Ильича на улице Мари-Роз...

2

Что-то есть в облике этого уголка Парижа типично парижское, хотя район этот и отстоит от центра на расстоянии значительном. В лиловатости неба и камня, в самом виде улиц, нешироких, уставленных трехэтажными домами с навесами над парадным входом, с жалюзи на окнах. В пугающе огромных липах и