дубах, густо-зеленых, грозно шумящих, будто бы вобравших в себя всю силу земли и неба.

Если бы не мемориальная доска на фасаде с профилем Ленина, такое впечатление, что ты вошел в жилой дом, никакого отношения к музею не имеющий. Да и подъезд так не похож на вход в музей, что ты останавливаешься в недоумении: «Сюда ли ты вошел?» На нижней площадке стоит велосипед. Из-за двери доносится голос младенца — видно, час, когда он должен получать свое молоко. С чисто французской тщательностью на дверях обозначены имена квартирантов.

Только Елизавете Ивановне ведомо, на какой этаж подняться и какой звонок привести в действие.

— Нас должен встретить товарищ Лежандр. Он — хранитель музея... Хотя забота о музее и не главная его работа, он очень привязан к музею и много для него сделал...

Мы уже поднялись на третий этаж и остановились у двери справа.

Звонок.

— Можно к вам, товарищ Антуан?

— Да, пожалуйста, дорогая Елизабет... Меня предупредили о вашем приходе, и я был здесь даже чуть-чуть раньше.

Ему можно дать лет шестьдесят пять. Красная паутинка кровеносных сосудов, тонких и густых, застлала щеки — своеобразный румянец старости, делающий лицо моложавым, — шутка природы, не очень добрая. Мы входим. Две комнаты, одна выходит на улицу, другая — во двор, кухонька. Все миниатюрное, рассчитанное на небольшую семью.

— Как вы знаете, Ленин жил на Мари-Роз три года — с июля 1909 года по июнь 1912 года, — начинает Лежандр и тянется к указке. Независимо от того, какой оборот беседа примет дальше, он должен, по праву хозяина, положить ей начало. — Квартира выглядела так. В большой комнате помещались Владимир Ильич с Надеждой Константиновной, в меньшей — мать Надежды Константиновны — Елизавета Васильевна. Мебель была простой: сосновая, некрашеная. Часть этой мебели привезли из Женевы, другую часть — смастерили по заказу Крупской парижские столяры — столы и табуреты, все тщательно оструганное. Друзья Ульяновых усматривали в этом некий стиль, называя его «русским». Действительно, мебель была по-своему хороша: она была точно напитана запахами лесной свежести, запахами чистой древесины... Хозяина дома шокировали некрашеные табуретки Ульяновых, и он выразил кому-то из тех, кто знал квартирантов, свое неудовольствие. Подумать только: такой дом и некрашеные табуретки!.. Но собеседник домовладельца вышел из положения с честью. Он сказал, что хозяин не должен обманываться насчет некрашеных табуреток — у его русского жильца счет в Лионском банке!.. Хозяин не преминул проверить и был посрамлен: действительно, счет в Лионском банке!.. Домовладельцу с улицы Мари-Роз было невдомек, что сумма эта, кстати, измеряемая цифрами, отнюдь не астрономическими, принадлежит партии и, по существу, положена на счет грядущей русской революции... Вот они... некрашеные табуретки!..

Я увидел в этом французском пролетарии, ставшем хранителем парижского музея Ленина, человека колоритного, чья речь отмечена и живостью ума, и юмором, и тем завидным блеском слова, по которому безошибочно опознается француз.

— А как вам видятся годы жизни Ленина в Париже... что, на ваш взгляд, было в парижские годы его жизни главным?

Лежандр нелегко поднимает большую руку, трет висок, трет упорно, будто пытается добраться до мысли, самой заветной.

— Главное? — спрашивает он, спрашивает не столько нас, сколько себя. — По-моему, желание подготовить кадры революции, собрать интеллигентов и рабочих, убедить одних помогать другим... Задача общенациональная и общеклассовая...

— И вам удалось добыть нечто такое, что было неизвестно до вас?

— Добыть сегодня нечто новое — задача нечеловечески трудная, — говорит он. — То, что сделал я, скромно весьма, но по-своему значительно: я пытался восстановить своеобразную географию русского Парижа той поры, точнее 14‑го района Парижа — многое из того, что делал Ленин для русских рабочих, он сделал здесь... Я вам все это покажу...

Лежандр ведет нас к витрине. Старые парижские фотографии, старые французские открытки, восстанавливающие облик улиц, площадей, парков, домов, кафе, какими они были в начале века. Именно в начале века, так как время смело все это почти начисто.

— Вот та самая церковь, которая позднее была закрыта и приспособлена под театр — в этом театре бывал Ленин. А здесь помещалось в своем роде «русское кафе», где собирались сподвижники Ленина. А так выглядел парк Монсури... Впрочем, все это вы увидите сейчас воочию. У 14‑го района Парижа великие традиции: здесь коммуна дала бой версальцам, а в годы Сопротивления... здесь и дома и церкви были оплотами борьбы, — он тянется взглядом к окну. — Видите церковь?.. Да, напротив. Немцы взяли настоятеля прямо в церкви и повели на расстрел...

Мы выходим с Лежандром и медленно идем улицами и площадями 14‑го района. Да, вот он, Париж Владимира Ульянова, Париж французских рабочих и ремесленников, у которых большевики нашли сочувствие к русским делам. Открытки Лежандра, которые мы видели сейчас под толстым стеклом витрины, точно пришли в движение, хотя дома и площади изменились неузнаваемо.

— А вот там, справа, начинается знаменитый парк Монсури, где часто бывали Ульяновы...

Я чувствую, как хорошо Антуану Лежандру шагать вместе с нами по улицам и площадям 14‑го района и вспоминать то далекое время — будто только ему и под силу это сделать. Мне по душе мой спутник, наклон его сгорбленной фигуры, прищур его глаз, по-стариковски влажных, которые он сушит цветным платком, — мне кажется, что в самой судьбе Лежандра сказалось то большое, что определяет самую суть того, что делал здесь, в Париже, Ленин.

— Вот вы сказали, товарищ Лежандр: поднять к свету рабочих... А как это было у вас, товарищ Лежандр?.. Вы ведь в прошлом пролетарий?

Он как-то растерялся. Ожидал любого вопроса, но только не этого. В самом деле, речь идет о Ленине и вдруг... Лежандр. Однако вопрос задан и надо отвечать.

— Вы хотите знать, как это было у меня?

— Да, товарищ Лежандр.

И вновь его большая рука потянулась к виску и принялась его мучительно и упорно тереть.

— Вот что забавно! — воскликнул Лежандр, просияв. — У меня был дед: человек бедовый и не лишенный понимания жизни... Он много видел в жизни и умел рассказывать. Послушать его, и точно пелена спадает с глаз: то, что было скрыто от тебя, вдруг стало видимым! Нет, он не был ученым человеком, он был рабочим, но рабочим с замахом, с мыслью! Вот однажды он мне рассказал о своей жизни в Швейцарии, о том, как встречал там иммигрантов из разных стран земного шара. В то время Швейцария была