— В Залесье, мил-человек, дилижансы не ездят. Только телеги. И то — с товаром, да с покупками. Никому в здравом уме туда не надо. Если хочешь добраться, лучше встань у угла с рынком возле лавки с сушёной рыбой. Крестьяне из Залесья туда по пятницам приезжают — закупиться. К обеду, может, кто и поедет обратно. Авось, подбросят, если не испугаешь.

— Испугаю? — приподнял бровь.

— У тебя на морде написано, что ты не местный, — хмыкнул мой собеседник. — А там этого не любят. Там своих... берегут.

Звучало это всё менее и менее радужно. Я допил квас, отставил кружку и вышел обратно на прохладный воздух. Что ж, рынок, говорите? Сушёная рыба? Найдём. Авось, не сожрут по дороге.

Хотя зная свою удачу...

Рынок в Ручейках оказался именно таким, как я и ожидал: шумным, пахнущим рыбой, потом и чем-то неуловимо кислым, будто кто-то разлил квас и забыл утереть. Лавка с сушёной рыбой нашлась быстро — её выдавала не столько вывеска, сколько стойкий аромат, который, кажется, пропитал даже брусчатку вокруг. Я пристроился у покосившегося столба неподалёку, стараясь не слишком выделяться среди местных. Моя одежда, конечно, не кричала «перед вами столичный инквизитор», но всё равно привлекала взгляды — то ли из-за непривычного для этих краёв лоска, то ли потому, что местные чуяли во мне чужака, как собаки чуют лису.

Ждать пришлось недолго. К обеду, как и обещал корчмарь, подкатила телега — скрипучая, с колесами, которые, кажется, держались на одном упрямстве. Возница, мужик с лицом, будто вырезанным из старого дуба, смерил меня взглядом, в котором было всё: от подозрения до лёгкой насмешки. Я назвал пункт назначения, звякнул монетами — на этот раз серебром, чтобы не тратить время на споры, — и он, буркнув что-то про «городских, которым неймётся», кивнул на задок телеги. Там уже громоздились мешки с репой, корзины с какими-то травами и пара подозрительно шевелящихся ящиков. Я не стал уточнять, что в них, — не хотелось начинать поездку с лишних вопросов.

Дорога до Залесья тянулась медленно, как допрос упрямого свидетеля. Телега подпрыгивала на каждой кочке, а возница молчал так упорно, будто я ему должен был не серебро, а извинения за всё существование инквизиции. Пейзаж вокруг не радовал: болотистые низины, где туман стелился так низко, что казалось, будто земля дышит сырой дымкой, чередовались с редкими перелесками, где деревья выглядели так, словно их кто-то проклял ещё при сотворении мира. Пару раз я замечал в стороне тени — то ли звери, то ли что-то похуже, но телега катила дальше, и я решил не нагнетать.

К Залесью мы подъехали, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово-серые тона. Деревня выглядела так, будто её забыли лет сто назад: дома кривые, крыши местами поросли мхом, а заборы держались на честном слове и паутине. Возница остановился у покосившейся калитки, за которой топталась невысокая старуха с лицом, будто высеченным из гранита. Баба Орлиха, не иначе. Её глаза, острые, как лезвия, пробежались по мне с таким интересом, что я невольно проверил, на месте ли кошель.

— Ты что ли новый инквизитор? — бросила она вместо приветствия, уперев руки в бока. Голос у неё был хриплый, но с такой силой, что, казалось, она могла бы перекричать бурю.

— Он самый, — ответил, спрыгивая с телеги и закидывая сумку на плечо. — Ригард Фонтийский. Где тут у вас приют для уставших путников?

Моя собеседнца хмыкнула, будто я сморозил что-то забавное, и махнула рукой в сторону дома. Возница, не говоря ни слова, уже разворачивал телегу, явно не желая задерживаться в этой глуши дольше необходимого. Я проводил его взглядом, мысленно пожелав ему не застрять в ближайшем болоте, и пошёл за Орлихой.

Её дом оказался таким же, как она сама: старым, но крепким, с запахом сушёных трав, копчёного мяса и чего-то едко-кислого, что я решил не идентифицировать. Внутри было тесно, но уютно: на стенах висели пучки трав, на полках — банки с мутными жидкостями, а в углу пыхтела печка, от которой шёл такой жар, что я сразу почувствовал себя как в бане. Старуха указала мне на узкий топчан у стены, бросила на него выцветшее одеяло и буркнула:

— Устраивайся. Ужин скоро. И не трынди много — я того не люблю.

Я кивнул, не споря. Спорить со старухами, которые выглядят так, будто могут взглядом сжечь полдеревни, — не моя стезя. Скинув сумку и броню, я устроился на топчане, чувствуя, как тело ноет после тряской дороги. Орлиха тем временем загремела посудой, и вскоре на столе появилась миска с густой похлёбкой, пахнущей грибами и чем-то мясным, ломоть хлеба и кружка с травяным отваром, от которого слегка кружилась голова. Еда была простой, но сытной, и я, не чинясь, умял всё до последней ложки, пока старуха наблюдала за мной с видом, будто прикидывает, сколько я протяну в её деревне.

— Спать будешь? — спросила она, когда я отставил пустую миску.

— Попробую, — хмыкнул я, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной. — Если ваши местные духи не начнут петь серенады под окном.

Хозяйка дома на отшибе Залесья только фыркнула и ушла в другую комнату, оставив меня в одиночестве. Я растянулся на топчане, не разуваясь — мало ли, вдруг придётся вскакивать среди ночи, — и закрыл глаза. Сон подкрался быстро, будто ждал за углом.

Я стоял посреди площади — той самой, в столице, где всё и началось. Базарный день, шум, гомон, запахи жареного мяса и свежей выпечки. Но что-то было не так. Толпа двигалась медленно, как в вязком сиропе, лица людей расплывались, будто их стирали невидимой рукой. А посреди площади стояла она — та самая ведьма, с кинжалом в руке, и её глаза горели алым, словно раскалённые угли. Она смотрела прямо на меня, и её губы шевелились, но вместо слов я слышал только низкий, гулкий звук, похожий на звон колокола.

— Ты опоздал, инквизитор, — наконец проговорила она, и её голос эхом отдавался в моей голове. — Ты всегда опаздываешь.

Я хотел ответить, но горло сдавило, а руки будто приросли к бокам. Площадь начала растворяться, превращаясь в тёмный лес, где ветви деревьев шевелились, будто живые, а земля под ногами дышала, словно гигантское сердце. Где-то вдалеке мелькнула фигура —