батарею взгляд, от которого могла бы рассыпаться в пыль целая цивилизация. Шипение прекратилось, будто его и не было.

Да. Определённо отправят. И, чёрт побери, они будут правы.

Глава 6

Месяц спустя

Меня разбудило пение. Хотя для звука, рожденного где-то на стыке тоскливого завывания ветра в печной трубе, скрежета несмазанных колес по рельсам и душераздирающих попыток умирающего тюленя воспроизвести арию из «Травиаты», это слово слишком благозвучно. Источник находился в ванной комнате и был прикрыт дверью, что лишь придавало этому действу сюрреалистическую, приглушенную акустику.

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как утренняя дрема разбивается о скалы этой какофонии. Было воскресное утро. Солнечный свет заливал спальню, за окном щебетали птицы — идиллическая картина, испорченная вокальными упражнениями бессмертного существа в моей душевой кабине.

— Ка-а-а-миииль! — хрипло крикнула я в стену, зарывшись лицом в подушку. — Ты... прекрати!

Ответом был лишь новый, еще более пронзительный вибрирующий пассаж, закончившийся фальшивым, срывающимся в хрип пиано. Похоже, он дошел до кульминации.

Я не выдержала. Сбросив одеяло, я босиком прошлепала в коридор и с размаху толкнула дверь в ванную. Пар густыми клубами вырвался навстречу, и в этом влажном, горячем тумане, как призрак из плохо поставленной оперы, вырисовывалась высокая фигура под душем.

— Камиль! — рявкнула я, перекрывая шум воды и его трели. — В семь утра в воскресенье?! Серьезно?!

Стеклянная дверь душевой приоткрылась, и оттуда высунулось мокрое, недовольное лицо с налипшими на лоб темными прядями. Мыло стекало по виску.

— Ты снова нарушаешь мой утренний ритуал, — заявил он с обидой в голосе, будто я ворвалась в святая святых. — Водные процедуры в сочетании с вокальной импровизацией — лучший способ настроить вибрации на предстоящий день.

— Это не вокальная импровизация, это... — я провела рукой по лицу, сметая с него пар. — это... Слушай, у нас соседи подумают, что у меня кто-то умирает медленной и мучительной смертью! Или что я завела очень несчастного и необученного аро!

— Аро не поют, — флегматично заметил он, закрывая дверь, но звук воды стал тише. Его голос, теперь без аккомпанемента, доносился приглушенно. — Они издают звуки или молчат. В отличие от некоторых, кто врывается в чужое личное пространство с криками.

— Мое личное пространство — это вся квартира! — я прислонилась к раковине, чувствуя, как кафель холодит босые ноги. — Ты два месяца устраиваешь оперные фестивали на рассвете! Ты не можешь петь тише? Или, лучше вообще, молча?

Дверь снова приоткрылась. Он выглядел оскорбленным до глубины своей четырехтысячелетней души.

— Молча? В душе? Это же противоестественно! Вода льется, акустика идеальная... это приглашение для голоса! Да и потом, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула знакомая искорка ехидства, — я практикуюсь. На случай, если Светлана предложит мне заняться карьерой оперного певца. Вдруг ей нравятся оперные певцы? Надо быть готовым ко всему. Моя версия «а-а-а-а, я несчастная» пока что, на мой взгляд, передает всю гамму человеческого отчаяния.

Я простонала. Этот месяц был странной смесью кошмара и... почти привычного быта. Камиль так и не ушел. Мои попытки загадать желания разбивались о каменную стену. Камиль говорил, что мне не хватает страсти и желания! Поэтому, пока мы либо пытались придумать желание, либо ругались.

А между этими провалами мы существовали. Он ворчал на современную кухонную технику, но варил кофе, от которого даже у Светки, пробовавшей его однажды, на неделю прошла вера в травяные чаи. Он язвил над сериалами, которые я смотрела, но к концу второго сезона одного из них начинал делать меткие, почти профессиональные замечания о сценарии. Он «помогал» по дому однажды «исправив» протекающий кран так, что из него полилась газированная вода с лимонным вкусом. Пришлось вызывать слесаря и придумывать историю о неудачном эксперименте с домашним сифоном.

И он пел. В душе. Со страстью, достойной лучшего применения, и с вокальными данными... ну, очень самобытного исполнителя народных плачей.

— Камиль, послушай, — сказала я, уже почти умоляюще. — Ты, наверное, слышал величайших певцов древности! Разве они так... так...

— Так проникновенно изливали душу в потоке горячей воды? — закончил он, вытираясь моим самым пушистым полотенцем. Он вышел из душевой, и пар рассеялся, открывая его одетым в темные домашние брюки и простую футболку. Его «непринужденный» вид, как он это называл. — Нет. Они обычно пели в залах, полных льстецов и врагов. Сравнение, конечно, не в их пользу. Здесь атмосфера честнее.

— Но ты же фальшивишь! — не выдержала я. — У нас даже соседский кот вчера перестал транслировать мысли о бренности бытия и начал транслировать острое желание, чтобы «это прекратилось».

Камиль остановился, причесывая мокрые волосы пальцами. На его лице отразилось неожиданное раздумье.

— Правда? Интересно. Я считал, что мое исполнение как раз передает экзистенциальную тоску, понятную всем живым существам. Возможно, я просто опережаю время. Как ван Гог.

— Ван Гог был гением, а не... — я запнулась, подбирая деликатное сравнение.

— Не джинном с завалящимся тенорком? — он закончил за меня и вдруг... улыбнулся. Не саркастически, а почти по-человечески смущенно. Этот вид был настолько непривычен, что я на секунду потеряла дар речи. — Ладно. Признаю. Слух за четыре тысячелетия немного притупился. Особенно на частотах выше нытья хозяев о несбывшихся мечтах. Но практика делает совершенным. Или, по крайней мере, менее невыносимым.

Он прошел мимо меня в коридор, оставляя за собой шлейф запаха моего же геля для душа с запахом зеленого чая. На пороге он обернулся.

— Но если это так тебя беспокоит... Я мог бы практиковаться под водой. Хотя последнее, на мой взгляд, лишает процесс всякого драматизма.

Я вздохнула, чувствуя, как утреннее раздражение медленно тает, сменяясь привычной усталой снисходительностью. Таким он и был. Невыносимым, саркастичным, вечно недовольным соседом, который ворчал на все на свете, но в чьих мелких пакостях и странных привычках уже проглядывала какая-то... почти что домашняя черта. Как кот, который царапает диван, но зато мурлычет на твоих коленях вечером.

— Просто... делай это после девяти, хорошо? — попросила я, возвращаясь в спальню. — И, ради всего святого, избегай высокого «до». Оно у тебя как-то особенно пронзительно.

Из кухни донесся его голос, уже без тени смущения, снова наполненный привычным сарказмом:

— Как скажешь, хозяйка. Буду ограничиваться баритональными стенаниями. В пяти актах.

Я плюхнулась обратно на кровать, натянула одеяло на голову и попыталась