Это было правдой. Дом выглядел так, будто хозяева вышли на минуту, но при этом всё живое — от людей до последнего таракана — покинуло это место навсегда.

Я прошел вглубь комнаты, к большому шкафу и тут же наткнулся на странную деталь. На стене висело зеркало, но оно было плотно завешано тяжелым холстом, завязанным сверху бечевкой. Я обернулся: небольшое зеркальце в простенке между окнами было грубо замазано густой черной краской.

— Эй, — позвал я, указывая на холст. — У них тут что, затянувшийся траур?

София подошла к зеркалу, но не прикоснулась к нему. Ингрид тем временем заглянула на кухню и издала тихий возглас недоумения.

— Здесь то же самое. Медный таз в углу… он закрашен изнутри. И начищенная посуда на полках развернута дном к стене. Они прятали всё, в чем можно увидеть себя.

Я заметил, как изменился Ди. Наш педантичный инквизитор, который еще час назад сурово отчитывал лейтенанта за каждый непотушенный уголёк, сейчас побледнел так, что стал цветом под стать своей бумаге. Он судорожно перелистывал блокнот, его пальцы заметно дрожали.

— Лейтенант… — он подошел к Софии и прошептал так тихо, что я едва расслышал. — Это не одержимые. И это не демоны. Это стая диких призраков.

София резко обернулась к нему. Её синие глаза, еще сохранившие отблеск недавнего «слияния», опасно сузились.

— Призраки? В таком масштабе? Ди, ты бредишь от истощения.

— Нет, — инквизитор покачал головой, косясь на закрашенное зеркало. — Посмотрите на порядок. Диким призракам все равно на вещи, им важна суть людей. Если в деревне не осталось ни одного отражения — значит, их кто-то сюда призвал и перекрыл выходы.

В этот момент один из церковников, парень по имени Стефан, который до этого исступленно шептал молитвы, отошел к старой печи. Там, за занавеской, стоял небольшой туалетный столик. На нем маленькое овальное зеркало, прикрытое лишь тонким платком.

Ветер, влетевший в открытую дверь, колыхнул тканью. Краем глаза я увидел, как платок соскользнул на пол. Стефан непроизвольно взглянул прямо в зеркало.

Я увидел, как его лицо исказилось. Это не был страх. Это было недоумение. А потом он открыл рот, чтобы закричать.

Он кричал. Я видел, как напряглись жилы на его шее, как широко распахнулся рот, как затряслись его плечи от истошного вопля… Но в комнате стояла всё та же гробовая тишина. Зеркало будто всасывало его крик, пожирая звук раньше, чем он успевал сорваться с губ.

Стефан начал медленно оседать, а из его глазниц прямо в зеркало потянулись тонкие дымчатые нити.

— Назад! — рявкнула София.

Она среагировала мгновенно. Не раздумывая, лейтенант вскинула руку, и мощный импульс духовной силы — чистая нефильтрованная энергия — ударил прямо в зеркало.

Стекло не просто разлетелось. Оно взорвалось снопом искр, и в тот же миг тишина деревни лопнула.

Чегузка взорвалась диким нечеловеческим воем боли. Это не был крик одного человека. Казалось, закричали все дома, все деревья, сама земля под нашими ногами. Тысячи голосов слились в один чудовищный ультразвук, от которого у меня из ушей брызнула кровь, а сознание едва не погасло.

— Вон! Все на улицу! — перекрывая вой, проорал Грэгор, хватая нас за шивороты и буквально вышвыривая из избы.

Мы вылетели на пыльную дорогу, спотыкаясь и падая. Я обернулся. В дверном проеме дома осталась только София. Она стояла неподвижно, её фигура была окутана тусклым синим сиянием, а дом вокруг неё вибрировал так, что с крыши сыпалась черепица.

Вой оборвался так же резко, как и начался. Снова наступила тишина, но теперь она была другой — рваной, колючей, будто раненый зверь затаился в кустах.

Наконец лейтенант тоже покинула дом. Она медленно стерла кровь с губ, её взгляд был тяжелым и мрачным. Она обвела нас взором, задержавшись на Стефане, который лежал на земле, тупо глядя в небо. Он был жив, но его взгляд казался выцветшим.

— Мне это не нравится, — София сплюнула на землю густую красную слюну. — Сильно не нравится.

Она обернулась к Ди, который с напряжением смотрел на нее.

— Ты был прав, Ди. Это дикие. И это ловушка. И кажется, мы в нее попали.

Я смотрел на нее и понимал: если даже София Линберг признала, что ей «сильно не нравится», то нам всем пора готовить себе погребальные костры. Дух в моей голове молчал, но я чувствовал, как он ворочался, будто почуяв запах чего-то такого, что даже ему не по вкусу.

Чегузка продолжала молчать, но теперь я знал: за каждым закрашенным стеклом, в каждой тени здесь притаилось нечто, что очень хотело увидеть наше отражение. И не просто увидеть, а сожрать наш разум.

— На площадь! Живо! — скомандовала София.

Её голос звенел, но в нём не было привычного превосходства. Она оглядывалась на дом так, будто ожидала, что он сейчас пустится за нами в погоню. Мы не спорили. Грэгор и один из церковников тащили Стефана под руки. Парень не сопротивлялся, но и не помогал, он переставлял ноги как заведенная кукла, глядя перед собой остекленевшим взором.

Центральная площадь Чегузки была просторным вымощенным камнем пятачком. Здесь не было деревьев, не было зеркал, только колодец в центре и пустые фасады домов по периметру. Мы сгрудились у колодца, с тревогой осматриваясь. Солнце стояло высоко, заливая деревню ровным безжизненным светом, но тепла от него я не чувствовал.

Я опустил взгляд на землю, пытаясь унять дрожь в руках, и похолодел.

На сером камне четко рисовались наши тени. Длинная изломанная тень Грэгора, тонкая тень Ингрид, моя собственная… И пустота там, где стоял Стефан.

Между церковником и Грэгором был кусок залитого светом камня. Стефан стоял под палящими лучами, но под его сапогами не было ни пятнышка тени. Словно свет просто проходил сквозь него, не встречая препятствий.

— У него… у него нет тени, — выдохнул я, указывая пальцем.

Ингрид вскрикнула и отшатнулась. Ди, стоявший рядом с Софией, хмуро кивнул, даже не взглянув в ту сторону.

— «Дикие» забрали его суть, — глухо произнес Ди. — Тень — это не просто отсутствие света, Акиро. Это отпечаток души на реальности. Сейчас Стефан — просто пустая оболочка. Если мы не вернем то, что ушло в зеркало, они скоро сами его заполнят. И тогда это будет уже не Стефан.

— Почему мы не можем просто уйти? — Ингрид вцепилась в рукоять