Каменный мешок Брно выпускал свою жертву. Перейра чувствовал, как последний двор остаётся за спиной, как улица становится шире, а небо – выше. Поезд на Вену через пятнадцать минут, обычный пассажирский, время в пути три часа. Полиция ещё не отреагировала. В Бржецлаве будет стоянка – смена локомотивной бригады, проверка документов у пассажиров. Проверки он не боялся, у него был почти настоящий паспорт на имя Антона Лайтнера, немца из вены, а приметы арендатора с Новобранской разошлют не раньше чем к вечеру.

Он остановился, вынул сигарету изо рта, посмотрел на дым, который тянулся вверх, таял в утреннем воздухе. Посмотрел вокруг, нашёл урну и бросил в неё окурок. Потом пошёл дальше по улице.

Он знал только – у него получилось, и он смог выбраться. И это было больше, чем он рассчитывал.

Глава 8. Брно, Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Полицейское управление не было готово к такому. Не был готов никто – ни комиссар, ни жандармский лейтенант, ни писарь Ржегак, который всё ещё сидел под столом в канцелярии и не мог заставить себя вылезти. Не было готово и само Брно, сонный провинциальный город, где самое страшное, что случалось за последние годы, это драка между студентами и немецкими резервистами в Жабовржесках.

Первые минуты после того, как пулемёт замолчал, были потрачены полицейскими на бесполезную суету. Тот, кто мог бы отдавать приказы, лежал на втором этаже с пулей в животе.

Жандармы действовали чётко. Те, что были снаружи, сразу прижались к стенам и открыли огонь по окнам мастерской, откуда только что стрелял пулемёт. Лейтенант, командовавший ими, послал восемь человек к дому, откуда бил пулемет – четверых к правому подъезду, четверых к левому. Остальные вели огонь на подавление, не давая высунуться тому, кто мог там остаться. Карабины били сухо и часто. Стекла сыпались на мостовую, штукатурка с фасада летела белой пылью.

– Прекратить! – крикнул лейтенант, когда понял, что сверху больше не стреляют.

Четверо жандармов выбили дверь и влетели в правый подъезд. Тяжёлые ботинки грохотали по полу. Четверо зашли в левый. Первая мина взорвалась в левом подъезде на уровне пола.

Лейтенант стоял на улице, у стены. Он не услышал взрыва, только удар по грудной клетке, резкий, как пинок. Из дверного проёма левого подъезда хлестнуло облако – белое, плотное, словно живое. Вместе с ним – шрапнель. Что-то ударило в стену в метре от головы лейтенанта, выбив искры. Что-то разорвало плечо жандарму, который стоял справа. Тот охнул, схватился за руку, но не упал.

Лейтенант посмотрел на левый подъезд. Двери не было. Части стены не было. Изнутри валил дым. Оттуда никто не вышел. Он перевёл взгляд на правый подъезд. Дверь была цела. Тишина. В голове у лейтенанта медленно, словно мельничные жернова, крутилась мысль, которую он не мог перевести в слова. Горло пересохло и он не смог выдавить из себя ни звука, только глухое мычание. Прошло несколько секунд. Может, десять. Может, тридцать.

Потом взорвался правый подъезд. В этот раз лейтенант увидел вспышку – жёлтую, мгновенную, которая вырвалась из дверного проёма вместе с облаком. Ударная волна бросила лейтенанта на стену. Он ударился затылком, прикусил язык, почувствовал кровь во рту. Уши заложило окончательно, теперь он слышал только глухой, ровный гул, как будто внутри черепа работал трансформатор.

Он сполз по стене на корточки. Потом сел на мостовую, потому что ноги перестали держать. Посмотрел на свою правую ногу. Выше колена темнело пятно, штанина прилипла к коже. Шрапнель. Он не заметил, когда. Может, при первом взрыве. Может, при втором.

Жандармы, оставшиеся на улице, растерялись. Двое побежали к правому подъезду, но лейтенант заорал, не слыша своего голоса:

— Назад! Назад, вашу мать!

Они остановились. Посмотрели на него. Лейтенант показал рукой – отходите. Никому не заходить. Он не знал, слышат ли они его. Он не знал, есть ли там ещё мины. Но он знал, что тот, кто ставил их, не хотел, чтобы кто-то вышел из подъезда живым.

Лейтенант сидел на мостовой, привалившись спиной к стене, и смотрел на два дымящихся провала на месте подъездов. Из левого всё ещё тянуло белой пылью. Из правого – чёрным, маслянистым дымом. На ступенях левого подъезда лежало тело. Оно было без головы. Без левой руки. Без всего, что ниже пояса. Рядом с телом, на камнях, валялся карабин с прикладом, разбитым вдребезги. А вокруг – на стене, на асфальте, на деревянных обломках выбитой двери – выщербины от шрапнели.

Лейтенант закрыл глаза. Звон в ушах не проходил. Он открыл рот, чтобы отдать какой-то приказ – оцепить, перекрыть, выслать патрули, – но из горла вырвался только хрип. Он попробовал ещё раз. Ничего. Он просто сидел, глядя на дымящиеся подъезды, и ждал, когда кто-нибудь из оставшихся в живых подойдёт к нему сам, потому что идти к ним он уже не мог.

***

Квартал между Орли, Новобранской, Коближной и Бенешовой перекрыли только через сорок минут после того, как пулемёт смолк. Из казарм пехотного полка прибыло подкрепление. Сорок минут – это много. За сорок минут можно выкурить сигарету, дойти до вокзала, выпить чашку кофе в вокзальном буфете и спокойно уехать куда угодно.

Полицейские, которые должны были ловить человека, стрелявшего из пулемета, в эти сорок минут занимались другим.

В здании полицейского управления, на втором этаже, в зале заседаний, было нечем дышать. Запах крови смешался с известковой пылью от раскрошенной штукатурки и чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего у тех, кто поднимался по лестнице, перехватывало горло.

Первыми, кто решился войти в зал, оказались двое полицейских из канцелярии. У них не было оружия, только фуражки набекрень и растерянные лица. Они остановились в дверях, глядя на то, что осталось от стола, покрытого зелёным сукном, на тела, которые лежали где попало – на полу, на стульях, друг на друге. На стенах – дыры от пуль, деревянные щепки, тёмные, почти чёрные пятна. Один из полицейских, молодой, с бледным, ещё не успевшим обрасти щетиной лицом, повернулся к дверям и его вырвало прямо на лестничную клетку. Второй, постарше, перекрестился и начал читать молитву, которую не вспоминал со времён гимназии.

Снизу, с улицы, доносились крики, жандармы вытаскивали из-под завалов своих. Там, у левого и правого подъездов, работали быстро, но без толку. Из левого подъезда вынесли четверых. Все четверо были мертвы. Из правого – троих, разорванных на части. Один, капрал, был ещё жив, но