— Давай заканчивай скорее, я хочу тебя поцеловать.

Все еще смеясь, Наз поворачивается ко мне.

— Из тебя никогда, никогда не выйдет шпиона.

Я морщу нос.

— Я бы никогда и не хотела быть шпионом. Я не смогла бы лгать ради заработка. Что за человек может на такое пойти?

По какой-то странной причине это сбивает его смех, как летящую тарелку выстрелом. Глядя на меня серьезно, он говорит: — Иногда все не так однозначно.

Я немного ошарашена его внезапной переменой настроения, но стараюсь говорить легко: — Не говори глупостей, конечно, однозначно. Человек либо лжец, либо нет. Либо ты соблюдаешь этику, либо нет. Третьего не дано.

— Есть обстоятельства, в которых даже самая кристально чистая этика может замутиться.

Теперь я окончательно шокирована. Он говорит серьезно.

— Например?

Назир мрачно бормочет: — В любви и на войне, — и заводит мотор.

Мы едем. Сбитая с толку и расстроенная, я несколько мгновений смотрю на его профиль, а потом перевожу взгляд на проносящиеся мимо разноцветные улицы. Я не знаю, что означает его внезапная отстраненность, какие обстоятельства скрываются за его напряженным поведением, но что бы это ни было, Наз явно не хочет об этом говорить.

Поэтому я снова испытываю шок, когда он съезжает на обочину и останавливает машину.

Уставившись на свои руки, сжимающие руль, он произносит: — Я должен тебе кое-что сказать.

Когда он не продолжает, а просто сидит, сжимая целюсти, с побелевшими костяшками пальцев, я мягко говорю: — Наз.

Он мельком смотрит на меня.

— Какие бы сомнительные вещи ты ни совершал ради любви или на войне, ты не обязан ими со мной делиться. Как долго ты остаешься в Косумеле?

Он с трудом сглатывает, прежде чем ответить: — Честно — я не знаю.

Я рада это слышать, потому что, по крайней мере, это значит, что он уедет не скоро. Если бы у него был забронирован билет на рейс в следующий вторник или в следующем месяце, он бы мне сказал.

— Давай на то время, что у нас осталось, просто… наслаждаться компанией друг друга, хорошо? Нам не обязательно делиться своими печальными историями. Иногда лучше оставить этих призраков в покое. — Мой голос становится тише. — Я знаю, что ты хороший человек. Это все, что для меня важно.

Назир долго смотрит на меня, затем роняет голову и начинает осторожно биться лбом о центр руля — снова и снова.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — говорю я.

Не поднимая головы, он поворачивает ее набок и смотрит на меня.

— Тебе нужен поцелуй. — Прежде чем он успевает среагировать, я наклоняюсь и чмокаю его в колючую щеку. Затем откидываюсь назад и улыбаюсь ему. — Вот, теперь все в порядке. Можешь ехать.

Он медленно выпрямляется. Поворачивается ко мне, наклоняется и обхватывает мое лицо своими большими руками. Глядя мне прямо в глаза, он шепчет: — Ты — гребаный ангел.

С изысканной нежностью Наз прикасается своими губами к моим.

Поцелуй совершенно целомудренный, но я все равно закрываю глаза. Меня будто бьет током, и я не хочу, чтобы он видел, как они закатываются. Когда я снова открываю их, Назир смотрит на меня с такой нежностью, что мне кажется, будто в сердце вонзается нож.

Ни один мужчина никогда так на меня не смотрел. Как на сокровище. Как на приз. Как будто я — единственное, что имеет для него значение сейчас и всегда.

Сбившимся дыханием я произношу: — Гребаный ангел? Это что, какой-то распутный высший чин херувимов?

Наз проводит большим пальцем по моей скуле.

— Думаешь, если будешь сыпать шуточками, я поцелую тебя снова?

— Боже, я на это надеюсь.

Он поддразнивает: — Бесстыжая шалунья, — и нежно целует в уголок рта. Когда я счастливо вздыхаю, он целует другой уголок. — Бесстыжая, распутная, невзрачная шалунья, — шепчет он, едва касаясь губами моих губ.

Я хватаюсь за его футболку. Кажется, я тяжело дышу, но не уверена. Мой мозг работает с перебоями.

Затем проезжающая мимо машина громко сигналит, заставляя меня подпрыгнуть. Наз оборачивается и сердито смотрит на группу подростков, которые машут и улюлюкают нам из кузова пикапа. Когда он снова поворачивается ко мне, я понимаю: поцелуев на сегодня больше не будет.

Он снова задумался. Что бы ни стояло за его словами о «любви и войне», в его глазах читается мрачная решимость.

Он возвращается на свою сторону машины. И вот мы снова в пути, а тропическое солнце печет мне плечи.

Но оно не может унять холодок, пробегающий по моему позвоночнику.

ДЕСЯТЬ

НАЗ

«Димитрий нанял меня следить за тобой».

Я почти сказал ей это. Слова вертелись на кончике языка. Но потом Эва дала мне шанс отступить, назвав хорошим человеком, и я еще никогда не был так близок к тому, чтобы возненавидеть себя.

То, что я делаю, — непростительно. Когда настанет день и она наконец узнает, почему я на этом острове — а я не сомневаюсь, что этот день настанет, — Эва меня возненавидит. Вся ее нежность по отношению ко мне умрет от боли предательства и переродится в отвращение, и я ничего не смогу с этим поделать.

Хуже всего то, что это будет абсолютно заслуженно.

Я зарабатываю ее будущую ненависть, минуту за минутой.

Поездка на пароме в Тулум проходит быстро и без происшествий. Мы сходим на берег в туристическом прибрежном городке Плайя-дель-Кармен, где я арендую машину.

У стойки проката Эва спрашивает: — Почему мы просто не поехали на автобусе от паромного терминала?

— Супермен не ездит на общественном транспорте, — отвечаю я, заслужив в ответ улыбку.

Настоящая причина гораздо практичнее: в автобусе я не смогу сбросить хвост.

С тех пор как Табби подкинула мне мысль о том, что у Димитрия могут быть другие люди на этом задании, я стал одержим этой идеей. Проверка моей квартиры на жучки ничего не дала, но это не показатель. Во время моего еженедельного контрольного звонка Димитрию сегодня утром я подготовил легенду, чтобы выиграть немного времени, если он предъявит мне претензии по поводу контактов с Эвой. Но он вел себя так же, как и во всех остальных разговорах. Контролирующие вопросы. Странная напряженность. Пустой взгляд.

За свою жизнь я имел дело со многими плохими парнями, но от этого человека у меня, черт возьми, мурашки по коже.

— Эй, — мягко говорит Эва, щелкая пальцами у меня перед лицом. — Где ты витаешь?

— Извини. Я задумался.

Собравшись с мыслями, я оборачиваюсь и смотрю