Их радость была искренней и простой. Никто не задавал лишних вопросов. Никто не пытался говорить о том, о чём говорить было трудно.

В доме всё жило своей обычной жизнью: звякала посуда, хлопала дверь, кто-то проходил по комнатам. В этой простой повседневности было спокойствие. Здесь от меня ничего не требовалось. Можно было просто быть.

Но внутри меня всё оставалось неподвижным.

Если существует образ идеальной матери, то для меня им всегда была Анастасия Петровна. Невысокая, с тёплыми глазами и мягким голосом, она относилась ко мне так, будто я был её собственным сыном. В её заботе не было лишних слов — только простые, понятные жесты: горячий суп, чашка чая, тихое «поешь ещё».

— Данечка, мой третий сын, — любила она повторять, а потом, смеясь, поправлялась: — Нет, четвёртый. Её первый сын, Анатолий, уже много лет жил в США.

Валя был моим самым близким школьным другом — живой, увлекающийся, немного небрежный, с вечной творческой искрой в глазах. Артём, младший брат, напротив, отличался спокойствием и мягкостью. Рядом с ними можно было молчать и не чувствовать неловкости.

Я жил у них как свой. Мы гуляли, ходили вдоль реки, по вечерам смотрели фильмы, играли в карты. Всё было просто и по-домашнему. Друзья не расспрашивали меня о случившемся, но их поддержка чувствовалась в каждом взгляде.

И всё же я не возвращался к жизни.

Того себя, который в решающий момент оказался бессилен, я потерял. А нового ещё не обрёл.

Я всё время возвращался мыслями к случившемуся. Вина не отпускала. Она не была громкой, не требовала слов — она просто жила во мне постоянным напряжением. Я не знал, как с ней быть. Иногда казалось, что облегчение возможно только если однажды не отвернуться — если остаться там, где становится страшно, и не сделать шаг назад.

Я уже однажды оказался рядом — и этого оказалось мало.

Я ничего не искал специально. Просто после того, что произошло, я уже не мог позволить себе снова уйти в сторону.

Дом, в котором мы тогда жили, был большим деревянным двухэтажным зданием, построенным ещё в XIX веке. Передним фасадом он выходил на узкую улицу: стоило перейти её — и ты уже оказывался на живописном берегу реки. Задняя же сторона дома смотрела в огромный, запущенный сад, дикий и тёмный даже днём. Семья моего друга занимала первый этаж.

— А почему никто не живёт на втором? — спросил я как-то, отхлебнув парного молока, которое мы покупали у соседки за углом, и прикидывая, хватит ли у меня козырей, чтобы отбиться от атаки.

— Потому что там уже живут, — ответила Анастасия Петровна спокойно.

К тому времени я жил у них уже пару недель и ни разу не видел, чтобы дверь на лестницу, ведущую на второй этаж, открывалась. На ней всегда висел большой амбарный замок — тяжёлый, тёмный, словно поставленный не столько для защиты, сколько для предупреждения.

— И кто там живёт? — спросил я.

— Ляг сегодня на кухне и сам услышишь, — сказала Анастасия Петровна.

— Да-да, ляг, послушай, — поддакнул Валя и с силой впечатал в стол козырного короля, словно ставя точку.

Мне постелили на огромном сундуке — вернее, мы просто поменялись местами с Анастасией Петровной: она легла в комнату, которую отвели мне как гостю, а я — на кухне. Сундук оказался неожиданно удобным — тяжёлым, крепким, старым.

Где-то около двух часов ночи я отчётливо услышал, как в комнате прямо над кухней кто-то двигает стулья. Звук был отчётливый. Я приподнялся и стал слушать. Это не было похоже ни на сон, ни на игру воображения. Через несколько секунд звук повторился. Потом всё стихло и больше не повторялось.

— Может, воры или хулиганы залезли через окно? — думал я, лёжа на сундуке и глядя в темноту. — Утром проверю.

С рассветом я первым делом подошёл к двери, ведущей на второй этаж. Амбарный замок висел на своём месте. Я дёрнул дверь — крепко. Затем я обошёл дом кругом и посмотрел на окна второго этажа: до них было не меньше четырёх метров.

— Нет, это не воры, — сказал я себе вслух.

За завтраком любопытство всё-таки взяло верх.

— И что же у вас за такие странные соседи? — спросил я.

— Такие вот, — ответила Анастасия Петровна и слегка покачала головой. — Беспокойные.

— И вас это совсем не тревожит?

— Да мы уже как-то привыкли, — сказала она с лёгкой усмешкой.

— А когда вы туда поднимались в последний раз?

— Даже не помню…

— Они нас не трогают — и мы их не трогаем, — вставил Артём.

Во мне появилось другое ощущение. Это был не интерес. Скорее — внутреннее упрямство. Словно во мне что-то требовало не обходить стороной, а идти прямо.

— Я хочу посмотреть, что там, на втором этаже, — сказал я.

— Пойдём, — спокойно ответил Артём.

— Я с вами не пойду, — чётко сказал Валя.

Обстановка на втором этаже напоминала шестидесятые годы: старая деревянная мебель, железные кровати, накрытые кружевными покрывалами, тяжёлые столы и стулья, комоды и серванты. Всё выглядело так, словно время здесь остановилось и просто отступило в сторону.

Я вошёл в комнату, которая находилась прямо над кухней. Она была самой маленькой. Слева стояла большая железная кровать, и я с удивлением заметил чистое бельё — аккуратно застеленное, будто комнату готовили к чьему-то приезду. Справа — массивный деревянный стол с единственным стулом. За ним — окно, выходившее во двор. У дальней стены, рядом с маленькой дверцей на чердак, стоял очень старый комод из чёрного дерева.

На стенах второго этажа висели старые фотографии в деревянных рамках. Со временем, как это часто бывает, лица на них потускнели и стали почти неживыми — все, кроме одной. В маленькой комнате висел портрет мужчины лет пятидесяти: белая рубашка с галстуком, серый костюм. Лицо жёсткое, а глаза — живые. Слишком живые.

Мне стало не по себе. По рукам побежали мурашки. Эти острые, пронзительные, недобрые глаза смотрели прямо на меня — не сквозь, а именно на меня.

— Кто это? — спросил я у Артёма.

— Это дед Петя, — сказал он почти шёпотом.

Комнаты были относительно чистыми, но даже если не смотреть на фотографию, здесь отчётливо ощущалось присутствие — плотное, тяжёлое. Я сел на кровать; пружины резко скрипнули.

В груди стало тесно.

Это было ощущение, которое я уже знал: отступать нельзя — иначе внутри что-то ломается.

И вдруг я сказал:

— Сегодня я буду ночевать здесь.

— Ты что? — Артём побледнел. — Ты серьёзно?

Я кивнул. Это было не бравадой. Что-то здесь было,