— Разве для этого обязательно ехать за тридевять земель? Шаманы есть и у нас.

— Да, это интересно, — отвечал Эдик.

— Сибирь — эзотерический Клондайк, — соглашался Денис, произнося это с таким видом, будто уже пакует кирку.

И всё же вместо экспедиций они продолжали читать Кастанеду и мечтать о Мексике.

Мне тогда казалось, что их притягивала сама возможность Мексики — не столько она сама.

Дня через три я зашёл к Эдику в общагу и решил остаться на ночь. Было уже поздно. В комнате горела настольная лампа. На столе лежал том Кастанеды.

— Ты правда думаешь, что в этом есть путь? — спросил я, кивнув на книгу.

— А почему нет? — спокойно ответил он, не поднимая глаз.

— Потому что это опасно. Играть с сознанием без учителя — плохая идея. Здесь нет настоящей школы. Только чьи-то рассказы об опыте.

Он медленно провёл пальцем по краю страницы, словно проверяя её на прочность.

— А если учитель просто ещё не появился? — сказал он и наконец посмотрел на меня. — Может, всё начинается раньше.

— Может быть. Но без опоры легко зайти слишком далеко. И не факт, что получится вернуться.

Он закрыл книгу чуть резче, чем обычно. Лампа качнулась, свет на секунду дрогнул.

— Ты всё время хочешь сначала убедиться, что всё безопасно.

Он пожал плечами.

— Иногда нужно просто сделать шаг.

А уже потом понять, есть ли под ногами земля. Или её там никогда не было.

Мы больше не спорили той ночью.

Я лёг на кровать и долго не мог уснуть, слушая, как за окном проезжают редкие машины.

Глава 16. Бубен, который не зазвучал

Музей антропологии и этнографии на Университетской набережной всегда был для меня особенным местом. Здесь странное и рациональное не противоречат друг другу, а сосуществуют.

Пётр Великий задумывал Кунсткамеру — предшественницу нынешнего музея — как проект против суеверий: показать «чудеса» как явления природы. Но парадокс в том, что именно здесь граница между знанием и тайной ощущается особенно остро.

Помимо анатомических редкостей, музей хранит этнографические коллекции со всего мира. За каждым предметом — не только история, но и человеческая жизнь, риск, долгие экспедиции.

Когда на четвёртом курсе я решил проходить практику именно здесь, передо мной открылся уже совсем иной уровень соприкосновения с этим миром.

Я мог часами рассматривать маски, ритуальные фигурки, тамтамы, мечи, посохи — и другие предметы, созданные не как украшения, а как инструменты взаимодействия с реальностью. Но куда важнее было другое: мне открыли доступ к артефактам, никогда не выставлявшимся для публики.

Однажды выдающийся русский учёный-африканист Виктор Романович, консультировавший меня по дипломной работе в 1995 году, повёл меня в хранилище. Там лежали, стояли и висели предметы быта и культа — от масок и амулетов до оружия и ритуальных инструментов. У меня перехватило дыхание: взгляд метался, не успевая за тем, что видел.

— А не хочешь, Дань, ударить вон в тот бубен? — с усмешкой спросил Виктор Романович, кивнув в дальний угол.

Я присмотрелся и заметил огромный инструмент — почти полметра в диаметре. Он стоял отдельно, словно намеренно отодвинутый от остальных.

Я подошёл, осторожно взял его в руки и чуть повернул. От него пахло сухой кожей и пылью.

Бубенцы едва слышно звякнули — и в тот же миг всё моё тело словно прошило. Не болью, не током — чем-то более глубоким и мгновенным. В горле пересохло. Пальцы на мгновение стали чужими, как будто инструмент держал не я, а он — меня.

Я едва не выронил артефакт.

Звук уже существовал. Его ещё не было слышно, но он начинал собираться в воздухе — низкий, глухой, как дыхание перед ударом. Маски на стенах будто замерли в ожидании. Ничего не происходило — и от этого становилось ещё беспокойнее.

И в эту же секунду возникло чувство слишком большой силы. Не направленной против меня — а просто чрезмерной. Словно я приоткрыл нечто, что уже начинало звучать, не дожидаясь моего решения.

Мысль вспыхнула мгновенно: если сейчас ударить, привычная реальность не останется прежней. Не потому, что что-то разрушится. А потому, что прозвучит то, что обычно молчит. И назад уже не собрать.

И всё же хотелось ударить. Проверить. Дойти до конца. Я проверял себя: выдержу ли, справлюсь ли, если этот звук действительно развернётся. Страх был ясным и трезвым, но в нём оставалась примесь притяжения, и это притяжение не исчезало сразу.

— Нет уж, увольте, — сказал я почти резко. — Не буду я бить в ваш бубен.

Голос прозвучал глухо, будто не совсем мой. Я аккуратно поставил его на место — не сразу, с усилием, словно возвращал его туда, где он должен был молчать. Почти сразу напряжение спало: воздух стал обычным, маски — просто масками, комната — комнатой. И только тогда я поймал себя на странной мысли, что ведь даже не ударил.

Наверное, потому что там, в хранилище, этот бубен не воспринимался как музейный предмет — он ждал готовности.

Я видел выдающиеся коллекции артефактов в Петербурге и Москве, в Каире и Нью-Йорке, но где бы ни находились эти собрания, всё решало одно — внутреннее напряжение пространства, то, насколько живыми оставались предметы за стеклом.

Но не только музеи формировали это чувство. Было и другое пространство — библиотека. Редкие книги по культуре, этнографии, фольклору и ритуалам поглощали меня целиком. Бумага пахла пылью и временем, тонкие страницы просвечивали на свет. Это были не просто академические издания. Слово раскрывало глубину.

Трудно описать чувство, когда берёшь в руки старую книгу и понимаешь: перед тобой не просто текст, а целая вселенная, заключённая в бумагу и чернила. Книга начинает звучать. Ты уже не читаешь её — проживаешь. Иногда кажется, что текст смотрит в ответ. И в такие моменты я начинал читать чуть медленнее — на всякий случай.

К тому времени я уже свободно читал на французском и английском. Но даже перед загадочными и непонятными знаками мог сидеть часами, вглядываясь в них и пытаясь уловить скрытый смысл.

Многие строки были написаны людьми, стоявшими на пороге великих тайн — учёными и жрецами, магами и алхимиками, — которые вкладывали в труды не только знание, но и личный опыт. Эти книги сами становились артефактами. Знание меняло угол зрения.

Что значит работать с источниками по-настоящему, стало ясно на примере Константина Кнорозова. В начале 1950-х годов именно здесь, в Институте антропологии и этнографии Академии наук СССР,