Эдик тяжело вздохнул и, посмотрев на меня, сказал полушутя:

— Дань… ну сделай что-нибудь.

Я на секунду растерялся.

Перед глазами вдруг всплыл тот трамвай — взгляд человека, который тогда тихо спросил:

«Зачем ты это делаешь?»

После той встречи я решил больше так не вмешиваться.

— Это как-то… не по-библиотечному, — ответил я неуверенно, но вместе с этим внутри начало нарастать раздражение.

— Да ладно… тебе же это ничего не стоит.

— Ладно… посмотрим.

Положив руки на стол и выпрямив спину, я закрыл глаза и собрался.

Я почувствовал, как внутри собирается поток. Я мобилизовал всё, что было, надеясь, что профессор вдруг почувствует непреодолимое желание пойти в туалет. Воздух вокруг звенел от моей концентрации. Так прошло несколько минут, показавшихся мне бесконечными. Я продолжал сидеть с закрытыми глазами, но никакого движения — только тишина, давившая с каждой секундой.

— Ну что, он ушёл уже? — спросил я чуть не с мольбой.

— Нет, никуда он не ушёл, — ехидно ответил Эдик.

Когда я снова открыл глаза, ряды передо мной опустели. На столах лежали книги, тетради, но людей почти не осталось — только профессор.

Он сидел в центре, как неприступная твердыня, поглощённый работой. Будто перемалывал мысли в глухой тишине.

Тогда я встал и вышел из читального зала. Пройдя несколько метров по коридору, я наткнулся на огромную очередь в уборную. В центре стоял Эдик.

— Видишь, что ты натворил? — сказал он мне с упрёком.

Мужчины, стоявшие рядом с ним, удивлённо оглянулись на меня.

Внутри всё неприятно сжалось.

— Я его сделаю, — прошипел я.

Вернувшись в зал, я решил изменить тактику: сосредоточить всю энергию в глазах и выплеснуть её на профессора. Я закрыл глаза и сконцентрировался. Люди возвращались и рассаживались, но я их не замечал. Всё внутри сжималось в одной области — жжение, вибрация, напряжение, как лезвие, готовое вспороть реальность.

Я открыл глаза и вперился в спину профессора. Несколько секунд ничего не происходило. Потом его плечи вдруг дрогнули, он резко вскочил, уронив стопку книг, и понёсся к выходу.

Я выдохнул, опустошённый и усталый, но всё же с облегчением. Мой взгляд встретился с Эдиком, и я победоносно кивнул.

Эдик посмотрел на меня долгим взглядом.

Я принял его молчание за одобрение.

По пути в общагу мы без остановки обсуждали профессора и его несоразмерную возрасту прыть, смеясь до изнеможения. Прохожие, наверное, воспринимали нас как дурачков или как людей, находящихся под действием чего-то более сильного, чем просто смех.

Мне нравилось, что это получилось. Нравилось ощущение, что мир поддаётся. Что достаточно сосредоточиться — и человек вскакивает со стула.

И вместе с этим внутри оставалось неприятное чувство. Уже тогда, когда я смотрел ему в спину и чувствовал, как нарастает давление, было ясно: что-то здесь не так. Но тогда азарт оказался сильнее. Хотелось довести начатое до конца, доказать — себе, Эдику, не знаю кому ещё, — что могу.

— Да-а, — сказал Эдик, когда мы уже подходили к общаге.

В его голосе было и восхищение, и упрёк. Второе я услышал не сразу — или сделал вид, что не услышал.

В тот вечер мне хотелось верить только в одно:

что сила — это просто игра.

Но иногда потом я вспоминал, как он вскочил со стула — резко, почти испуганно.

И тогда возникала странная мысль: возможно, это была игра только для меня.

После той истории в библиотеке я стал видеть сны.

Мне снился стул. Но во сне он всегда стоял не в углу. Посередине комнаты. Развёрнутый ко мне.

И на нём кто-то сидел. Я не видел лица. Только силуэт. Неподвижный.

Я просыпался в холодном поту и долго лежал, боясь повернуть голову к углу — проверить, там ли стул, пуст ли.

Он всегда был там. И всегда пуст.

Но с каждой ночью я всё меньше был в этом уверен.

Глава 13. Владислав

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Главы 13–17

ГРАНЬ

Бессилие — это когда ты уже изменился, а мир ещё нет.

Владислава я знал с самого начала. Нас на курсе было шестьдесят человек, и долгое время он был просто одним из них. Он молчал на лекциях, не заходил в курилки, держался в стороне и не стремился выделяться. Он учился с Денисом на индийской филологии и был хорошистом. В нём чувствовались собранность и внутренняя прямота — спокойная, без демонстративности.

Ближе я познакомился с ним, когда мы оба записались на самбо. Высокий, худой, с серо-голубыми глазами и правильными чертами лица, он не производил впечатления спортсмена — скорее казался немного домашним. Но в спарринге с ним открылась удивительная сила — не физическая, а внутреннее равновесие, которое невозможно было поколебать. Он не давил мышцами и не использовал особых техник. Он просто будто стоял неподвижно, как камень в воде. Его стойкость — недосягаемая для меня — запомнилась надолго.

Потом мы разошлись. Общались лишь при случайных встречах. Но ощущение его скрытой силы осталось.

Хорошо помню, что на четвёртом курсе, когда на дворе стоял 1994 год, я шёл по коридору второго этажа, погружённый в свои мысли, как вдруг Владислав ускорил шаг и встал прямо передо мной.

— А что это за огромного восьмиметрового монстра я постоянно вижу у тебя за спиной? — спросил он.

Я сразу понял, о чём он говорит. За моей спиной действительно ощущалось нечто вроде мускулистого титана — не тело, конечно, а скорее форма силы, которая иногда проявлялась почти зримо.

Его вопрос прозвучал неожиданно точно. Он был первым человеком, кто сказал об этом вслух.

— Не бойся, никто его не видит, кроме меня, — продолжил Владислав, усмехаясь.

— А я и не боюсь, — ответил я с вызовом.

— Я тоже так умею, — сказал он.

И тут я заметил, что за ним тоже стоит нечто похожее. Чуть меньше ростом, но не менее плотное.

Мы посмеялись, и неловкость исчезла. Решили пройтись до Невского через Дворцовый мост. Владислав оказался не случайным студентом индийской филологии — он поступил туда осознанно. Его интересовали санскрит, Веды, древние учителя и современные интерпретации. С ним было интересно говорить. Странно, что мы не сошлись раньше.

По дороге он сказал, что занимается йогой — спокойно, без акцента, как о чём-то естественном. Я тогда не придал этому значения. Йога казалась мне чем-то вроде балета — красивым, но не про силу.

— А что ты нашёл в африканистике? — спросил он.

Я рассказал, что, конечно, там нет