Так мы и прошли все пять лет — спокойно, поддерживая друг друга.

Большинство студентов на нашем курсе были филологами, поэтому главный упор на факультете делался на языки. Было также немного историков, но это не меняло сути. Я изучал один из западноафриканских языков — бамана — и французский. Вскоре я понял, что этих знаний недостаточно. Пойдя к проректору университета, я добился разрешения на изучение ещё и английского. Так я начал учить три совершенно новых для меня языка — ведь в школе я изучал только немецкий.

Я занимался английским с младшими курсами, приходилось пропускать занятия на своём курсе и быть сверхдинамичным, чтобы успевать везде.

— Как у него только голова не взорвётся? — с тревогой говорила Светлана Анатольевна, мой преподаватель французского.

— Да, удивительно, — сочувственно кивала Маргарита Викторовна, преподаватель английского.

Но голова не взорвалась.

По крайней мере, внешне.

Возможно, вот почему.

Как я уже упоминал, я жил в маленькой комнате старого дома середины XIX века. Толстые стены — почти метр — и окна в тёмный двор, затянутый зеленью, создавали ощущение уединения. Сначала я пытался зубрить. Ничего не держалось. Тогда я начал экспериментировать и со временем выработал собственную систему запоминания.

Однако вскоре произошло нечто странное.

После двадцати — тридцати минут сосредоточенной работы с новым материалом — текстом или словами — сначала как будто гас шум.

Потом исчезало ощущение комнаты.

Я оказывался в темноте, где существовали только я и лист бумаги передо мной.

Сознание освобождалось от посторонних мыслей и собиралось в одну точку. Я запоминал столько слов, сколько успевал прочитать. Сначала десятки, потом сотни, а вскоре и тысячи. Мозг работал как машина: читаю — запоминаю.

Выходил я из этого состояния так же неожиданно — когда заканчивалась задача или приходила усталость. Возвращались звуки, комната, вечер за окном.

Однажды я рассказал о своих состояниях Айгуль. Она выслушала, задумалась и сказала:

— Возможно, это просто особенность твоего внимания. Не стоит делать из этого что-то большее.

В её голосе не было ни восхищения, ни тревоги — только спокойная уверенность.

— Если начнёшь считать это даром, — добавила она чуть позже, — перестанешь тренировать внимание.

Я тогда промолчал.

После окончания университета мы ещё несколько лет поддерживали связь. Айгуль уехала к себе на родину и спустя время оказалась в государственных структурах при правительстве. Но постепенно общение сошло на нет.

А университет тем временем продолжал учить меня — уже через людей совсем другого масштаба.

Мы пришли на восточный факультет в самом начале девяностых и успели застать последнюю плеяду преподавателей той фундаментальной советской школы. Многие прошли войну, эвакуацию и годы идеологического давления, но сохранили внутреннюю свободу и уважение к знанию.

На лекциях они могли часами разбирать один иероглиф, одну строку классического трактата. За этой дотошностью постепенно открывался иной способ мышления — внимательный, медленный и совершенно лишённый суеты.

При всей строгости они оставались человечными: могли поддержать, вовремя пошутить, а иногда одним спокойным замечанием поставить на место самоуверенного первокурсника.

Да, порой я ленился, как и многие подростки того времени, иногда пропуская занятия.

— Не трогайте Даню, — говорила наша преподавательница по бамана, Анна Юльевна. — Он за пару дней до экзамена выучит пять тысяч слов и сдаст всё на пятёрку.

Скорее всего, так оно и было. К счастью, преподаватели не проверяли точное количество.

Но это не давало поводов расслабляться. Я шёл своим, не самым традиционным путём, но старался не упустить ни одной крупицы знания.

Они учили не только предмету.

Тогда я ещё не понимал, зачем мне всё это — дисциплина, бесконечное внимание к деталям.

Но позже я не раз вспоминал их спокойные лица, точные формулировки и ту редкую сосредоточенность, с которой они относились к знанию.

И каждый раз понимал:

ничего из этого не было лишним.

Глава 11. Растворение

Ранней осенью 1994 года мы с тремя однокурсниками отправились на острова Вуоксы под Приозерском. Компания подобралась пёстрая: я, Денис, Олег и уже знакомый вам Эдик. Мы учились на разных отделениях: я — на африканистике, Денис — на индологии, Эдик — на иранистике, а Олег, опытный турист и владелец байдарки, — на тюркологии.

Тогда я ещё не знал, что с двумя из этих ребят меня свяжут события, которые сложно было бы назвать случайными.

И вот такой мощный лингвистический десант — с африканистикой, индологией и прочим тяжёлым гуманитарным вооружением — высадился на маленькой платформе «Синёво». Но главный и самый опытный из нас, Олег, с палаткой и байдаркой не приехал.

Мобильных телефонов тогда ещё не было, а станция казалась крохотной. Мы прождали весь день и увидели его только с последней электричкой. Он подошёл усталый, покачал головой и, ухмыльнувшись, произнёс:

— Извиняюсь за опоздание, — в голосе звучала лёгкая нотка иронии.

— Маленько приболел, думал не поеду, но, знаете… — он оглядел нас и, не сдержав улыбки, добавил:

— Сделал пару звонков, понял, что не отпустите.

Когда мы выбрались с платформы и направились к реке, нас встретила кромешная тьма. Тот, кто хотя бы раз ночевал в лесу, поймёт, о чём я. Лес вокруг поглотил нас, и можно было полагаться только на интуицию. Наконец впереди обозначилась небольшая полянка.

— Ляжем здесь, — сказал я, ощущая, как тело требует отдыха. Мои слова звучали как облегчение, и я с надеждой оглядел землю.

— Да, неплохое место, — отозвался Олег с лёгким вздохом, бросив рюкзак на землю. Никто не стал спорить — усталость победила. Мы молча расстелили коврики и, не разбирая палатки, залезли внутрь.

Мгновенно возникло чувство укрытия, несмотря на то что мы не установили палатки. Я был такой уставший, замёрзший и голодный, что за несколько секунд погрузился в глубокий сон, не ощущая ничего вокруг.

Думаю, мы проспали до шести утра, когда какой-то странный звук заставил меня открыть глаза. Я увидел, как огромное тело коровы осторожно переступает через меня. Оно тогда показалось мне то ли дирижаблем, то ли каким-то огромным кораблём, медленно проплывающим надо мной.

— Блин, что за… — вскрикнул я и, оглядевшись, обнаружил, что мои товарищи тоже проснулись и в панике пытаются осознать, что происходит.

— Коровы, — протяжно и даже как-то восторженно произнёс Денис.

Мы все удивились, что ни одна из этих коров не наступила на нас и не задела копытом, хотя в русском языке иногда этим словом называют крупных и неуклюжих женщин. Они мирно шли, глядя на нас своими большими добрыми глазами