дал его ей. Она не боялась. И у меня не возникло ни малейшего желания удержать её или причинить вред.

В этом состоянии не возникало ни запрета, ни желания нарушать.

Я мысленно поблагодарил мышь, и она спокойно сошла с ладони.

Я не видел так, как днём, но этого хватало. Всё вокруг было живым. Я подошёл к какой-то птице, сидящей на ветке. Она поклевала хлеб с моей руки и не собиралась улетать. Какая-то маленькая змейка скользнула в траве — без угрозы, без страха. Всё вокруг будто говорило: ты не чужой.

Я вспомнил филина в колхозе. Тогда я пытался установить с ним какой-то контакт и не смог. Наверное, я просто не был готов.

И тут мне захотелось исследовать ночь. Я побежал по лесу — долго, легко, пружинисто — и не чувствовал усталости. Казалось, что так можно двигаться бесконечно. Потом я лёг на траву и посмотрел в небо. Ни один комар больше не беспокоил меня.

Звёзды были невероятно яркими.

И я уснул прямо на траве.

Утром Эдик выбрался из палатки с растрёпанной головой и осунувшимся, невыспавшимся лицом. Он сердился — ему было неуютно одному. Мы договорились лечь вместе, и он ждал меня. Когда костёр догорел и разговоры стихли, стало ясно, что я так и не вернулся.

Ночью ему несколько раз слышалось, что к палатке кто-то подходит. Казалось, будто кто-то останавливается совсем рядом. Он замирал, прислушивался, боясь даже пошевелиться, но никто не входил. Выйти проверить он так и не решился. Было страшно. Говорил, что было странное ощущение — словно из темноты на него смотрят.

Я пытался рассказать ребятам о ночном переживании, сбиваясь и путаясь. Пережитое всё ещё не отпускало меня.

Но чем больше я говорил, тем яснее становилось:

та ночь не принадлежала словам.

Глава 12. Профессор

Жизнь в университете шла своим чередом — лекции, семинары, бесконечные споры о судьбах мира.

Только во мне уже что-то шло не так.

Опыт, пережитый на острове, не отпускал.

Порой мне казалось, что я живу сразу в двух реальностях.

Я начал экспериментировать с растениями. Никакого руководства у меня не было — я нащупывал всё сам. Иногда ошибался — и потом болела голова. В другие разы, наоборот, появлялась странная лёгкость.

Однажды вечером мы с Эдиком ушли в парк. Было уже темно: фонари освещали только дорожки, а между деревьями стояла густая тень.

У старого клёна я вдруг понял, что не могу пройти мимо.

Мы подошли к дереву и встали рядом. Я обнял ствол и прислонился к нему головой, закрыв глаза. Эдик тоже коснулся шершавой коры руками.

Сначала ничего не происходило. Потом пришло странное ощущение — будто внутри становится тише. Мысли, ещё минуту назад кружившие в голове, начали рассыпаться.

Я простоял так несколько минут. Когда открыл глаза, мир казался немного другим — более ясным и одновременно более глубоким.

В те дни я часто заходил в общежитие — к Эдику или к Денису. Тогда они были моими самыми близкими друзьями.

Эдик приехал из Оренбурга — города почти на границе с Казахстаном. С детства это название ассоциировалось у меня с «Капитанской дочкой» и пугачёвскими степями. Он был невысоким, с короткими коричневыми волосами. Его глаза за толстыми линзами казались непривычно большими — как будто он всегда смотрел чуть внимательнее остальных.

Он стал моим самым близким другом и участником многих событий. Эдик поступил на иранскую филологию. Мы обсуждали не только язык, но и культуру, религию, историю — от Авесты до Омара Хайяма. Он обладал редкой памятью и умел передавать содержание сложных книг так точно и сжато, что иногда заменял целые тома.

Денис был из Тулы — рыжий, с небрежной бородой. Он учился на индийской филологии, увлекался хинди и санскритом и стал нашим экспертом по всему индийскому — от Шивы до Ошо. Жилистый и подвижный, он каждый день отрабатывал какие-то пассы во дворах-колодцах, то ли тайчи, то ли тенсегрити.

С индологами он общался редко, чаще держался китаистов.

— Ден, ты гармоничнее смотришься на кафедре китаистики, — как-то сказал я.

— Да, согласен, — кивал он, но продолжал изучать древних ариев.

В нём всегда было это двойное движение — интерес к одному и осторожный шаг в сторону другого.

Проявления силы уже невозможно было скрыть за дверями их комнат в общаге. Аудитория расширялась: всё чаще появлялись знакомые и незнакомые лица — от востоковедов до самых разных искателей.

Внимание сгущалось. Восторг, страх, недоверие, влюблённость — всё это создавало плотную, почти электрическую атмосферу. Эти реакции подпитывали меня. В такие моменты мне было достаточно сосредоточиться — и в комнате вспыхивали или лопались лампочки, гас свет, со скрипом открывалась дверь.

Пространство будто отзывалось на внутренний импульс.

Тогда это казалось забавой.

Но иногда я ловил себя на мысли, что не до конца понимаю, что именно откликается.

Поздней осенью 1994 года мы с Эдиком пошли готовиться к экзамену в библиотеку, которая находилась недалеко от Аничкова моста. По пути в читальный зал я окинул взглядом выставку рукописных славянских древностей с изображениями фениксов, жар-птиц и драконов — они казались почти живыми.

Библиотеки я никогда особенно не любил. Хотя я легко запоминал огромные объёмы информации, я завидовал людям, способным часами сидеть в этих тихих залах. Усидчивости мне явно не хватало.

Я чувствовал себя немного чужим среди книжных червей, которые бесконечно роются в бумагах, поглощая знания. Эдик был одним из них, но он был моим лучшим другом, и со временем я перестал так остро это замечать.

Тем не менее экзамен был близко, и мы, взяв несколько книг для подготовки, начали постепенно выписывать нужную информацию в тетради.

Я почти уже вошёл в привычный рабочий режим, когда произошло то, что сбило меня с ритма. Примерно в пяти метрах перед нами расположился мужчина лет сорока пяти — пятидесяти, худощавый, в больших роговых очках. Он сходил к библиотекарю и вернулся с целой стопкой книг — десять, может быть пятнадцать томов. Аккуратно выровнял их перед собой и сел так, будто собирался провести здесь ночь.

Мы с Эдиком переглянулись.

— Это он всерьёз?..

Не успели мы вернуться к чтению, как заметили, что «профессор», как мы его тогда назвали, поглощает книги с такой концентрацией, что казалось, воздух вокруг него становится непроходимым. Он будто сдавил пространство своим сосредоточением. Мы с Эдиком тоже пытались читать, но ничего не получалось —