брала её с собой в ванну. После моей грубости любовь в ней смешалась с обидой, и справиться с этим она не могла.

Я пытался извиниться: звонил, приходил к ней домой — всё тщетно. Таня, как запутавшийся ребёнок, не могла ни отпустить меня, ни забыть. Она лежала в комнате, отказывалась есть и избегала встреч с подругами. Её разрывали эмоции — а сделать я ничего не мог.

Спустя какое-то время я вспомнил о старых тетрадях на антресолях. Встав на стул, я достал их одну за другой.

Бумага пахла сухой стариной. Перелистывая страницы, я нашёл заговор на остуду и тихо прочитал его, стараясь вложить в слова раскаяние и сочувствие.

Через несколько дней Таня вернулась. Напряжение исчезло, и занятия стали спокойными и сосредоточенными.

Через пару месяцев она успешно сдала экзамен и поступила в институт.

Сейчас Таня живёт в Испании, у неё семья, мы изредка общаемся. Она назвала сына Даней — он родился в мой день рождения.

— Хочу, чтобы он был умным, как ты, — сказала она мне однажды, то ли шутя, то ли серьёзно.

С тех пор я осторожнее отношусь к словам. Иногда они оказываются тяжелее, чем кажутся.

Не знаю, в какой момент намерение перестаёт быть мыслью и становится действием.

Глава 15. Шаман

Одним из моих любимых мест в годы учёбы была Кунсткамера — Музей антропологии и этнографии. Она находилась в нескольких минутах ходьбы от нашего факультета, и там регулярно проходили этнографические и антропологические семинары, в том числе посвящённые так называемой «шаманской» тематике. Особенно запомнился один из них.

Ещё в 1992 году, когда я учился на втором курсе, в Якутске прошла международная конференция о шаманизме. После неё участники начали читать лекции и проводить встречи в различных институтах, в том числе в Музее антропологии и этнографии в Санкт-Петербурге.

Осенью того же года преподаватели нашей кафедры пригласили студентов на одну из таких встреч. Сначала собирался пойти только я, но, рассказав об этом Эдику и Денису, увлёк и их.

Сначала мы внимательно слушали доклады исследователей и ловили себя на том, что начинаем мечтать о далёких экспедициях. Перед глазами вставали ландшафты Латинской Америки, Африки, Океании. В какой-то момент мы уже почти видели себя участниками этих поездок, хотя понимали, что всё это — юношеские фантазии.

Когда к кафедре вышел человек, представившийся Ильёй и приехавший из Якутии, в зале что-то изменилось. Это был пожилой сибиряк, одетый просто, без всякой показной экзотики. Он не спешил начинать, будто прислушивался — то ли к залу, то ли к себе. Взгляд у него был ясный и трезвый; он смотрел прямо, и от этого хотелось отвести глаза.

Говорил он спокойно, без пафоса, не повышая голоса. Не стремился произвести впечатление. Его речь напоминала скорее описание прожитого, чем доклад. Он подчёркивал, что не считает себя ни учёным, ни носителем «тайного знания», и что шаманство — не система верований, а образ жизни и ответственность, которую не выбирают по желанию. Эти слова прозвучали неожиданно жёстко.

Я поймал себя на том, что слушаю его не как экзотику, а как человека, который знает о мире что-то такое, что не принято формулировать вслух.

— Дон Хуан, — шепнул мне Эдик.

— Точно, — ответил я.

В какой-то момент он прервался и предложил показать то, что обычно не демонстрируют на кафедрах.

В зале освободили пространство. Вынесли ритуальные предметы и большой, потемневший бубен. Всё происходило без суеты. Он надел несколько ожерелий, амулеты, предмет, похожий на металлическое зеркальце, взял бубен и сел на пол.

Он закрыл глаза. Дыхание замедлилось, лицо стало неподвижным. В зале установилась плотная тишина — не потому, что «так надо», а потому что никто не решался пошевелиться.

Первые удары были редкими и глухими. Он не задавал ритм — он его находил. Постепенно звук стал ровнее, тело начало раскачиваться. В какой-то момент стало трудно понять, что первично — движение или удар. Тело и звук работали как единое целое.

Когда он поднялся, движения оставались медленными. Никакого привычного «танца» — скорее последовательность шагов и поворотов. Он будто проверял пространство. Вибрация ощущалась не ушами, а телом — грудной клеткой, позвоночником. Сердце начинало подстраиваться под ритм.

Это было не красиво и не страшно — это было убедительно.

Удары стали тяжелее, шаги — жёстче. В какой-то момент он резко остановился и издал низкий протяжный звук. По коже прошла волна.

Когда он открыл глаза, взгляд был расфокусированным, словно он ещё не полностью вернулся.

Он подозвал помощника. Тот подошёл с большим ножом. Обычным, тяжёлым.

Шаман взял нож.

На секунду задержал его над ладонью.

В зале стало так тихо, что было слышно, как кто-то в дальнем ряду резко вдохнул.

И резким движением он всадил нож в центр левой ладони.

В зале вскрикнули. Он поднял правую руку, останавливая людей. Спокойно повернул ладонь, показывая, что нож проходит насквозь. Затем вытащил его и передал кому-то в первом ряду.

Нож переходил из рук в руки. Его внимательно осматривали. Ни следа крови.

Шаман снова сидел на полу и смотрел на зал спокойно. Он поднял ладонь. Она была целой — ни пореза, ни царапины.

В зале долго никто не говорил.

В тот момент рассказы Кастанеды перестали казаться литературной экзотикой. Они вдруг обрели вес и плотность.

Слово взял один из работников института.

— Давайте поблагодарим уважаемого Илью за интересный этнографический опыт. Безусловно, этот феномен требует более системного исследования.

В его голосе звучал выверенный скепсис — тот самый, который позволяет вернуть нож в категорию «этнографический материал».

Было не по себе — не от ритуала, а от того, как легко произошедшее оказалось помещено в безопасные формулировки. Одна часть соглашалась с выступавшим. Другая — сопротивлялась.

Именно тогда впервые во мне возник внутренний разлом. Я вдруг ясно почувствовал, что между живым опытом и академическим объяснением пролегает расстояние, которое не всегда можно преодолеть словами.

После конференции мы так и не подошли к Илье. Не хватило решимости или готовности — трудно сказать.

В тот период я много читал о шаманизме. В разных источниках он описывался как практика, укоренённая в традициях народов Сибири и других регионов, где шаман выступает посредником между мирами. Считалось, что мир устроен многослойно, и задача шамана — поддерживать равновесие между этими уровнями.

После этого события Эдик и Денис вдруг решили учить испанский. Их рассказы о доне Хуане стали звучать убедительнее. Тем не менее иногда