от исповеди»? Помните эту сизо-зеленую тьму каземата, кроткотучную фигуру священника, почти растушованную тьмой, крест в руках священника и человека, сидящего на койке, во взгляде которого, обращенном на тюремного духовника и его крест, нечто гневное, некающееся, злое святой злостью? Наверно, вот таким строптиво-неколебимым мог быть в свой смертный час и Андрей Желябов, и Александр Ульянов, хотя картина Репина и написана за два года до смерти Ульянова? Кто он, этот человек, отвергший призыв к исповеди, сказавший гневное «нет», быть может последнее в своей жизни? Не разночинец ли интеллигент, лишенный и кола и двора, верный и извечный товарищ фабричного?

Сознаюсь, что воспоминание о репинском полотне встревожило память. Подумалось: сколько лет копилась взрывная сила девятьсот пятого года? Десятилетия, а может и столетия? А сколько лет потребуется, чтобы скопить огонь для новой грозы?.. Вот оно, призвание революционера: собрать силы! Всех, кто хранит этот святой пламень революции, собрать воедино!.. Рабочую революционность, а следовательно, бескомпромиссность, страсть, прозорливость спаять с силой, которая с легкой руки Писарева обрела имя «мыслящего пролетария». Это что же значит: «мыслящий пролетарий»?

Кстати, откуда берет начало эта река, по-русски страдная и сильная? Наверно, в той сумеречной дали нашей истории, когда молодой Радищев взял в руки только что сброшюрованный экземпляр своей бессмертной книги, книги огневой, тут же преданной анафеме. Было нечто панически-смешное и трагическое, с каким проворством книга Радищева была прочитана императрицей («Хуже Пугачева!» — это сказала она) и заточена. Говорят: ни в чем русские самодержцы не были так едины, как в своей ненависти к книге Радищева: от Екатерины до Николая Второго печатание книги было запрещено, истинно потаенный Радищев!

Дети дворников, уездных лекарей, кухарок, учителей, государственных служащих, сыновья и внуки крепостных, а заодно чада мелкопоместных, разорившихся или разоряющихся, армия страждущего городского люда, живущего в гнилых питерских подвалах, под стрехами в неотапливаемых чердаках, на лестничных площадках, в мрачном царстве трущоб петербургских, армия бедного и трудового люда, она вызвала к жизни силу беспокойную и по-своему грозную: российский мыслящий пролетариат. Дети бедных людей, выросшие на свекле, кислых щах, черняшке и тюре (Ее величестве петербургской тюре!), они взросли на ненависти к сановному и сиятельному, полагая, что с ним надо разговаривать только языком огня и железа. То бессмертное, на веки веков неодолимое, радищевское воспрянуло в мыслях и деяниях этих людей и было отлито не столько в слово, сколько в металл, карающий металл.

Наверно, самой сильной для молодого человека была мечта об идеале. Идеале всепокоряющем, способном завладеть воображением. Говорят, у воинственного саратовца всю жизнь осталось что-то от поповича. Обильно длинноволос, борода «совком» (такую носили молодые старообрядцы), близорук — при чтении текст держит близко у глаз, при этом очки заметно сползают на кончик носа... Не очень-то облик его соответствует внешности властителя дум. Однако он — истинно властитель дум! Если в самом человеке, призванном стать властителем дум, деяние должно соответствовать избранному им идеалу, то это он. Петропавловка, Мытная площадь с обрядом гражданской казни, Нерчинская с Вилюйской ссылка, двадцать лет ссылки, да только ли это? Если же говорить о мысли, то он противник всяческого компромисса (всяческого!) и носитель идеи «красной республики». А как должна быть добыта эта «красная республика»? Воинственный саратовец знает: с помощью народной войны, да, на манер пугачевской, только с иной расстановкой классовых сил, да и по целям своим иной. Замысел благороден: ниспровергнуть державное зло и утвердить свободную российскую республику. Благороден замысел, поэтому он обладал такой покоряющей силой, поэтому у него так много партизан среди молодежи.

Воинственный саратовец дал много дел официальной России. Чем можно сшибить призыв воинственного саратовца, что противопоставить его мечте — вот вопрос.

Смиренная мечта либерала о западной модели абсолютизма — чем не идеал? Не следует приуменьшать притягательной силы этого идеала. Его носителем в России были люди яркие. Вот хотя бы Борис Николаевич Чичерин. Человек, блестяще образованный, друг муз, к тому же не чуждый делам земным (московский городской голова и отменный хозяин большого имения на Тамбовщине), он ратовал за осуществление принципов, пристойных вполне: ограничение власти самодержца и создание некоего подобия веча. Он также полагал, что государство не должно вмешиваться в отношения между трудом и капиталом, а монарх должен знать свое место в российском государстве. Так или иначе, а молва создала Чичерину репутацию человека, который мог говорить с царствующим домом едва ли не на равных. И вот что интересно: царствующий дом не противился этому. Больше того, когда возник вопрос, кто бы смог смирить огонь и пламя столичного университета, став его ректором, в Зимнем дворце было названо имя Бориса Николаевича. Вот тебе и непримиримый враг царствующего дома, если его зовут этот дом спасать! Чего бы так? Оказывается, любитель муз отнюдь не был врагом абсолютизма, он был врагом всего лишь азиатской формы абсолютизма. Да в Чичерине ли только дело? В России истинных либералов и без Чичерина было достаточно, при этом один колоритнее другого. Великолепно образованные, знающие русскую древность (именно древность) и современную западную культуру (европейская современность начиналась для них с Вольтера), знатоки истории, философии и наук естественных, они были весьма чутки к политической погоде и умело использовали ее капризы.

А романтика освоения новых земель, которой пытался увлечь молодежь капитализм российский, — чем не идеал? Российский буржуа жаждал созидания. Он говорил о романтике покорения природы не без прикрас. Горный инженер — это звучало почти героически. Черная куртка, нечто вроде эполет на черном бархате, фуражка с кокардой — такого предпочтешь и артиллерийскому офицеру. К черту историю и филологию — настало время наук точных!.. Политехнические институты в Варшаве, Петербурге, Москве, Киеве, Одессе. Молодая Россия строит — вот твое истинное призвание, молодежь!.. Проекты, один фантастичнее другого, фантастичнее и увлекательнее, возникали на просторных полосах российских газет: «Железная дорога из Старого Света в Новый через Сибирь и Аляску», «Тоннель под Кавказским хребтом»! И не столь фантастичные, хотя полные замечательного огня. «Железная дорога к Черному морю через кубанские степи: Армавир — Туапсе», «Новое Баку — нефть у подножья Казбека». Не беда, что романтика служила вначале для укрепления александровской России, потом николаевской — главное, романтика.

А притча о добром хозяине — чем не идеал? Так и гласила притча: хозяин хозяину рознь. Нет, дело даже не в Морозовых и Мамонтовых. Ходила молва: «Хорошо служить у... (имярек)». У него — государство в государстве! С конституцией своей! И действительно было нечто вроде конституции: тетрадка на меловой бумаге из двадцати листиков с точным изложением благ, которые хозяин сулил своему работнику: