В приемном все еще продолжали громко требовать помощи, но двери туда уже затворились, и Илан подумал, что раздвижные двери благо, ибо сквозь них в горячке, беспокойстве или гневе не всякий сразу соображает, как пройти. Операционная готова. Доктор Наджед, только-только размывшийся после поступившего по дежурству перелома ключицы, и еще не успевший покинуть предоперационную, молча начинает мыться снова. А Мышь проспала интересное. Тотальная лапаротомия. В забрюшинном пространстве гематома — едва помещается в лоток, перелом таза, разрыв печени, разрыв кишечника – ушить, почка надорвана — на удаление. Кровопотеря слишком серьезная. Илану почему-то не хотелось, чтобы в мире умирали ботаники и орнитологи, пусть даже с, не при детях сказано, гребаной Хофры. Но перспектив немного, если не сформулировать жестче. Даже гребаный волшебник поднимает не всех мертвых подряд, хоть и встал первыми руками. Взял на себя ответственность.

И, наверное, зря. За доктором Наджедом толклись какие-то нестерильные, которых он на прошлую легенькую операцию позвал смотреть и учиться. В самом начале со столика у сестры упал зажим, а Илан, вопреки примете, не встал на него ногой, и кто-то из новичков, не зная, что нельзя, его поднял. Сразу же все пошло тяжело, долго, криво и на нервах. Время не летело незаметно, проблемы множились, напряжение росло. Тот случай, где посторонней недоброй помощи не надо. Пациента живым доставили в госпиталь, чтобы тот умер если не на операционном столе, то на следующие сутки. Потому что повреждения критические, времени с моменты травмы прошло много, аутотрансфузию вычерпанной из брюшной полости кровью сделать нельзя из-за разрыва кишечника, а реакция на переливание крови тех, кто сдал, не вполне ровная, больной периодически перестает дышать, кровит все подряд, и шить приходится второпях и в луже.

Ситуацию усугублял Обморок, опять рвавшийся в операционную, будто мало он хлопнулся об пол с Рыжим. Мир тесен, все люди одна семья, опять в госпиталь попал какой-то его знакомый или родственник. Сначала посланника Арирана еле остановили — он тоже хотел сдать кровь, но ему было отказано из-за его лекарств, – тогда он завел песню про «Я знаю, что он выживет! Я в вас верю, доктор Илан! Вы такой врач, вы его спасете!» Невозможно было не слышать из-за двери этих заклинаний, которые в любой другой обстановке звучали бы трогательно, но не когда ситуация фатально тяжелая, контроль ускользает из рук, и пациент в любой момент может кончиться прямо под эти славословия. А на увещевания персонала уйти и заткнуться, Обморок не реагировал. В конце концов Илан потерял терпение и рявкнул на лишних зрителей, чтобы они сбегали за Рыжим — пусть тот успокоит. Рыжий явился, но и у него не получилось забрать из предоперационной ученика, разве что Обморок стал вести себя чуть-чуть потише. Ну, и кого Илан в этот раз латает, что из-за него столько беспокойства?..

И доктору Наджеду сказать честное спасибо за помощь у Илана не получилось. Тот вел себя очень выдержанно, но стоял с таким лицом, словно все уже кончено, и это вскрытие, а не борьба за жизнь. Доктор Наджед механически выполнял бесполезную работу, и Илан, может быть, согласился бы с ним, если бы сам был спокойнее, если бы не политика, не Обморок, если бы не торопился, не нашел недавно свой перерисованный портрет на книжной полке и не был посвящен в чужие межклановые интриги. Хотя на самом деле он не знал, как лучше для хофрских кланов — чтобы пациент ожил или чтобы медицина оказалась бессильна. Сам он про второй вариант старался не думать.

Наконец, завершающий узел. После такой недетской операции доктор Илан не маменькин сыночек, а блестящий молодой коллега. Наджед по традиции протягивает для пожатия руку, но при этом едва заметно качает головой: не надейся, не жилец. У Наджеда опыт. Доктор Наджед уважителен при посторонних, но его мысли Илан читает по глазам: пусть по хирургии у нас сейчас все сшилось, оставшаяся почка и обрезок печени не выкарабкаются из геморрагического шока. Посторонние, ни одному из которых не стало плохо, даже тому, кто откликнулся на нужную группу крови, стоят, восхищенно раскрыв рты, в больном букет дренажей и тампонов, бригада частично остается, потому что пациент все еще дышит через раз и нужно наготове держать мешок. Но он дышит. И пока старшая операционная сестра считает салфетки, иглы и прочий инструментарий, у самого Илана есть возможность перевести дыхание.

Он помедлил перед тем, как показаться в предоперационной. Сколько времени прошло? Стража? Стража с четвертью? Нет, даже меньше стражи. Еще не стемнело. Он знал, что нужно делать, чтоб не испытывать горечь неудач. Не останавливаться. Работать. Не запоминать навечно один случай. Пациенты меняются, работа остается. Но пусть доктор Наджед окажется неправ... Вот уже пришли из приемника и выкликают дежурного врача — город на закате выдал два подарка. Один опился клопомора, другой обварен кипятком, и на нем не могут найти вену, чтобы уколоть. Доктор Наджед, напоследок громко требуя навести порядок в раздевалке, уходит на зов. Можно выглянуть в мир из хирургической пещеры. Илана ждут, конечно. Никуда не делись.

– Кто у меня на столе в этот раз? – спросил Илан Обморока, горестно сгорбившегося в раздевалке на лавке, где четверть стражи назад сдавали кровь.

Рыжий сидел рядом, откинувшись к стене, и тщательно сохранял нейтральное выражение лица.

– Капитан «Грома», – глухо отозвался Обморок.

– Молод для капитана.

– У нас так бывает.

– А тебе он кто?

– Хороший, честный человек. Не такой, как... другие.

– Переведи, что ты сейчас говоришь, – понизил голос Илан. – Он был не согласен с заданием, на которое его послали? Он сюда попал не случайно?

– Не знаю, – сказал Обморок и шмыгнул носом. – Думаю, случайно. Если капитан погиб не в бою, на «Громе» перевешают половину команды. Может быть, всю. В назидание другим и чтоб не болтали о неудачах. Такой промах не может оставаться на виду. Они должны это понимать. Триста девять человек команды, сорок три гражданских, двадцать два арестованных. Пострадают все, кто знал о походе «Грома». Вы вылечите его? Я знаю, что вы его вылечите. Чужая глупость не должна так дорого стоить!

Илан посмотрел на свой заляпанный кровью балахон и стал закатывать рукава. Вылечит, или не вылечит, а надо хотя бы умыться. Тут же шорох, шум, звон от чего-то упавшего в операционной, процеженный