class="p1">Нет, не пойдет так дело. Надобно решать сей вопрос здесь и сейчас. Ходить по деревне и оглядываться я точно не собиралась.

Я смотрела на него прямо. Глаза у него полыхали злостью, но я видела и кой-чего еще. Обиду и уязвленное самолюбие.

— Микула, — процедила я тихо, но так, чтобы каждое слово звенело. — Ты думаешь, что силой все можно взять. Но вот скажи… за все это время, ты чего этим добился?

Он нахмурился, губы дернулись, но смолчал. Только брови свои кустистые нахмурил. И борода шевелилась, от того, что желваки у него на скулах играли.

— Да ничего. — Я решила продолжить, раз уж он не дернулся никоим образом. Даже сама шагнула ближе. — Теперь приказчик на тебя зуб точит, староста на тебя косится, а люди… люди смеются. Вон как в людской глядели, не видал? Не жалость ты вызвал. Не уважение. Смех.

Щеки у него дернулись.

— А если и дальше так себя вести станешь, — продолжила я, — то и вовсе тебя здесь терпеть не станут. Ни я, ни другие. Потому что силой бабу не возьмешь, а уважение не кулаками зарабатывается. Али сам не знаешь, что в селе у нас насильно замуж не выдают?

Последнее уж ради словца добавила, рискнула. В противном-то случае, уже б давно у него в женах ходила. А коли до сих пор ни приказчик, ни барин сам не указал, значит, шанс в цель попасть есть.

Микула на то шумно втянул воздух, будто хотел рявкнуть, но… только нос наморщил зло.

По взгляду поняла — слова мои ударили туда, где болело у него пуще всего прочего. По гордости. Но теперича не так, как в людской, а иначе. Глубже быть может.

— Подумай об этом, Микула, — я перехватила лопату поудобнее и повернулась обратно к куче. — Пока не поздно. Мы можем просто перестать портить друг другу жизнь.

Он молчал. Но я чувствовала, как его взгляд сверлит мне спину — тяжелый, злой и, хотелось бы верить, растерянный.

Только бы по хребту теперь той лопатой не получить.

Солнышко уже почти скрылось за лесом, когда мы с Микулой воткнули в землю лопаты. Куча была разобрана, хотя мне в то верилось с трудом. Незнамо сколько потов сошло с меня от этой адовой работы. А запах, казалось, не только в одежду впитался, но и под кожу въелся, поди теперь отмой. С тоскою вспомнилась мне горячая ванна с ароматным мылом, и пена пушистая, густая. И свечечки всяческие с приятными запахами.

Пришлось силой из мыслей все сие вытряхивать. Забудь, Светлана, и прошлое, да и имя свое тоже. Теперича ты Даренка, и такие блага простые нонче для тебя недоступны.

Микула на протяжении нашей совместной работы, больше не проронил ни словца. Все только пыхтел, поглядывал искоса, фыркал что-то на свои же собственные мысли. Но молчал. И я даже не знала, радоваться тому или печалиться. С одной-то стороны может и правда чего обдумает. А с другой… С другой не надумал бы еще пакости какой.

— Ну, вот и закончили, — произнесла я, стягивая перчатки. Ладони все взопрели под ними, так еще и натерла. Представляю, чтобы с ними сталось, коли б вовсе без оных.

— Угу, — согласился Микула. Сам на меня не глядит.

Я губу пожевала. Поглядела на него, да и решила, что Бог ему судья.

— Ну, я пошла тогда. Дела еще есть, — посмотрела на него в последний раз и отправилась со двора. Глядел ли он мне в след али нет, то мне уж было не ведомо.

Провинность я свою отработала, виноватой себя не ощущала. И хотелось бы надеяться, что Микула тоже какие-то выводы внутри головы своей сделал.

Хотелось отправиться домой и вымыться как следует. Все ж смердело от меня знатно. И навозом, и потом, наверняка, все ж не на полатях разлеживала. Но солнышко уж вовсе за горизонт спряталось, по земле сумерки расстелились, а в потемках по деревне не шибко походишь.

Потому я сразу отправилась к кузнецу. Тем более, что от дома приказчика до него было совсем близко.

— Гаврила? — позвала, в кузню заглядывая. — Ты тут?

Гаврила стоял за столом, к чему-то склонившись. Я поспешила поближе подойти, с сердечком замирающим. Уж больно походило…

— Сделал… — выдохнула я, не веря своим глазам. — Все сделал.

Передо мной стояла моя задумка. Все точь в точь, как на чертеже было. И валики деревянные, и опоры, на кои они крепятся, и ручка для вращения — все на месте!

— Как видишь, — усмехнулся Гаврила. Но тут вдруг принюхался и скривился откровенно. — Ты что, в навозной куче валялась?

Я головой покачала отрицательно.

— Работала, Гаврила, работала.

— Ты ж из прачек, нет разве? — и кривится себе дальше. Ничего ж себе, неженка нашелся! Можно подумать, от него не смердит после дня в кузне!

— Ты лучше расскажи, как дело твое идет? Проверял? Работает?

— Как я твои задумки проверять должен? Может мне еще одеяло свое постирать ради этого?

Я усмехнулась. Ладно, уж проверить и сама смогу.

— Есть хоть чего, чтобы намочить можно было? — поинтересовалась, по сторонам осматриваясь.

— Ты себя бы намочила сперва, не то, почитай, вся кузня мне сейчас навозом твоим просмердит. Пойдем-ка.

Я бровки вскинула в откровенном недоуменьице. Но за Гаврилой вслед направилась.

Мы вышли на задний двор. Тут и избушка стояла небольшая. И еще чуть подальше, почти на кромке леса уж, расположилась крохотная банька.

— Сходи-ка умойся. Чай свою-то баню топить не будешь, а у меня завсегда вода подогрета.

Я поглядела на него уж с откровенным недоумением. Он еще и чистоплотный, оказывается. Хотя с него-то станется. Кузнец как-никак. Работа тяжелая, потная. И хотя странно то было, для крепостного-то кузнеца, но гигиеной, видать, он не брезговал.

— А супруга твоя не скажет чего? Что в вашей бане чужая баба намывается?

Гаврила усмехнулся как-то криво.

— Нет у меня жены.

Я дернулась едва заметно. Вот так дела! А я сплоховала. Голова после дня сегодняшнего вовсе не работала толком.

Уточнять, была ль она у него али вовсе мужик холостым ходит, я не решилась. А ну как станется, что горе какое недавно случилось, а я расспрашиваю. А он и так весь колкий, так и подумаешь, что под кожей у него рубцы давние.

Завтра лучше у