— Прости, что-то совсем ум за разум заходит, — улыбнулась ему неловко.

— Холстину в предбаннике возьмешь, — только и смолвил он мне напоследок и отправился обратно в кузню. Посмурнел.

Я, губы поджавши, головой покачала. Весь он такой, но чуется мне, что за сей колкостью куда глубже и больше разглядеть можно при желании. В нем тишина глухая, железная, как в кузне, когда огонь потушен, а жар в углях все еще живет. И стоит в этот жар подкинуть топлива какого, как разгорится пуще прежнего. И неизвестно еще — обожжет али согреет.

Банька у него топилась по черному, это я сразу поняла, едва об стену отерлась и еще шибче чумазой стала. Но вода в котле и правда была почти горячей. Пар стоял густой, заполнял нос, оседал в груди приятной влажной тяжестью, обволакивал плечи, скользил по коже. Как будто весь день грязи и тяжести можно было тут смыть без остатка.

Я скинула одежку, налила воды в кадку и намылась не без удовольствия. Дурной запах с себя смыть это и правда благо. Уж что говорить, что от пота и лицо блестело неприятно, и волосы незнамо во что превратились.

Когда вылила на себя последний ковш воды, мне даже на миг почудилось, будто все куда проще. Будто бы это просто деревня, просто вечер, и никто не шепчется за спиной. Ни кузнец, ни Микула, ни приказчик, да даже сам барин не страшен. И жить тут и правда можно. Чутка по иным правилам, конечно. Непривычным, но человек-то существо, так сказать, адаптивное.

В общем из баньки я уже затемно вышла, но довольная донельзя. Рубаху пропахшую надевать не стала, только сарафан натянула, а поверх уж холстину, коя тут полотенце заменяла, накинула. И волосы ею прикрыла и плечи нагие.

Так и пошла обратно к Гавриле в кузню. Погляжу, как машина работает, а там уж и домой огородами проберусь. Видок-то, конечно, не сильно подобающий.

Ночь села на землю плотным синим покрывалом, луна пряталась за кромкой облаков. Воздух влажный тянул холодом от реки, что за пролеском пролегала. Но опосля теплой баньки холодок этот был даже приятным, остужающим. Шаги мои по утоптанной дорожке глухо шуршали.

Я ж была по уши погружена в свои мысли.

Предвкушение поглядеть на машину подстегивало меня семимильными шагами лететь к кузне обратно. Это ж первый этап на пути к местному прогрессу! Восторг, почти какой-то детский, предвкушенческий, накручивал меня в тугую пружинку.

Даже холстина слетела чутка с головы, но я ее на ходу поправлять стала. Неудобственно было, аж жуть. А как в кузню, через задний-то ход, где дверь едва приоткрыта была, протискивалась, та и вовсе уцепилась за какой-то гвоздик и потянулась долой. Даже одно плечо оголилось, а с волос мокрых, что в косу свободную были заплетены, так и вовсе соскользнуло.

Я дернулась, пытаясь поправить полотно, но холстина, как назло, зацепилась крепче.

Смешно, да. В обычный день я бы хмыкнула и пожурила Гаврилу за гвозди. Ну что в самом деле такое. Кузнец же! А гвозди торчат почем зря. Так ведь и пораниться можно.

Но сердце вдруг бухнуло в ребра, будто предчувствие догнало раньше мысли.

Первым я увидела Микулу. Он стоял в дверях у другой стороны — смурной, мрачный, как дождевое облако. Смотрит на меня, кривится. Ноги расставил, руки на груди скрестил. Взгляд тяжелый, липкий. Как будто не просто глядит, уже мысленно костерит меня почем зря самыми располедними словами.

Приказчик с ним рядышком на меня глазами хлопает.

А барин, Александр Николаевич, стоит рядом с моей придумкой и самим, стало быть, кузнецом. Оба на меня глядят.

Александр Николаевич — с изумлением. Чутка возмущенным, непонимающим. Глаза блестят в свете фонаря, брови вверх уползают.

Гаврила — с осуждением. Щеки его залило тенью, губы сжаты в тонкую линию. И я вижу: не ожидал он, что все случится именно так.

Вся эта сцена вспыхнула мне клеймом по коже. Барин у машины, Гаврила с его осуждением, приказчик рядом, Микула с кривой ухмылкой. А я босая, с мокрыми волосами, холстина сползла, плечо на виду, дыхание сбилось.

Время точно замерло и сжалось все до звона у меня в ушах. Я наверняка знала, что едва оно отомрет, и ничего уже не будет, как прежде.

Глава 12

Барин стоял у стола, спиной к огню. Свет от фонаря очерчивал линию его плеч, лицо наполовину оставалось в тени. Не зверь и не судья — хозяин, у которого все под контролем. И в том спокойствии чувствовалась сила. Та, что не требует громких слов.

Все ждали, что он скажет. А я и подавно.

— Дарья, — вымолвил он, и от одного только имени, что он как-то особливо мягко произнес, стало мне жутковато. — А я уж думал, мы тебя не дождемся.

Странно было, что он меня не Даренкой кликнул, а прямо таки полным именем. Дарья. От того поджилки мои еще шибче все стиснулись.

Я сглотнула. Это не насмешка. А точно бы предупреждение. Мол, все сейчас серьезно будет.

— Я... — начала было я, но притихла, когда взгляд его на меня оборотился снова. По волосам открытым заскользил, что золотом, небось, в свете огня поблескивали, по плечу обнаженному бесстыдно.

Я холстину-то снова дернула. Та с треском от гвоздя отцепилась. Снова меня прикрыла. Но момент уж упущен. Перед четырьмя мужиками чужими в этаком виде показалась.

Поди теперь отмойся. Уж лучше бы навозом воняла, право слово.

Барин мой жест поспешный заметил, конечно. Поди тут проигнорствуй, когда я с этакой силой дергаю. Уголок его губ дрогнул тепло, не насмешливо. Он был доволен, что застал меня врасплох. Но не потому, что хотел унизить. А потому, что теперь игра шла на его поле.

— Вот она, — произнес он негромко, и взгляд его вновь поднялся ко мне. — Та, из-за кого кузнец наотрез отказался что-либо объяснять.

Микула вскинулся, как собака на запахе крови. Вот ни-че-му его жизнь не учит.

— Дарья у нас теперь мастерица! Ночами шастает, а потом…

— Микула, — сказал барин негромко. Без гнева. Но так, что в кузне тут же стало еще тише. — Хватит.

Он даже не посмотрел на него, но Микула осекся. Барину не надобно было ни громких слов, ни жестов каких. При нем сам воздух иначе ощущался. По-барски.

Я наконец, справилась с холстиной. Прикрылась, как надобно. И вовремя.

Александр