Аж глаза прижгло. То ли от жара из горнила, то ли стыдом.

Прокашлялась нарочито громко, внимание к себе привлекая. Гаврила, наконец, обернулся.

— Пришла, — смолвил так, точно приговор ему зачитали.

— А ты, стало быть, надежду питал, что и не явлюсь вовсе?

— Может и питал. Разумная-то баба струхнула бы.

Я носом фыркнула. Оскорбить меня силится? Не выйдет.

Я прошла через кузню, аккурат к своей выжимной машине. Гаврила ее уж доработал. Пружина, вернее дуга, стояла на месте, а вот войлок был намотан как-то странно.

— Рвется, когда крутить начинаешь, — сообщил Гаврила, подходя ближе. Я нахмурилась. Войлок же, ну, конечно… Он при намокании тянется.

Надобно что другое выдумывать. Или плотнее какой-то взять.

Весь вечер мы с Гаврилой перебирали его запасы, пока не нашли, наконец, плотную холстину. Вот как сразу-то не догадалась? Ее ж здесь пользовали аккурат заместо полотенца. Воду вбирает в себя хорошо, а сохнет потом быстро. В два-три слоя намотать и отлично!

За окошком уж вовсе стемнело, когда мы сумели закрепить холстину на валиках этаким образом, чтобы при прокрутке оно нигде не цеплялось. Я настояла на том, чтобы опробовать механизм.

— Только ты бы накинул чего, окромя передника, — а еще настояла на том, чтобы Гаврила все ж облачился в рубаху. А то мне на него глядеть все неудобственно было. Приходилось голову задирать, чтобы только в лицо смотреть.

Тот, казалось бы, только теперь и смекнул, в каком виде все это время щеголял. Я даже спрятала улыбку, когда среди его отдающей рыжиной бороды разлился алый румянец. Вот поди пойми. От слов моих смутился или рассердился, что указываю?

Как бы то ни было, а облачился он вовремя. Только снял передник и голову через рубаху просунул, как в кузню ввалился Микула.

Я зубами скрипнула. Амбре барматушное разлилось в воздухе.

Ох, чую, сегодня что-то точно будет… и вовсе не только разговор.

Гаврила, глядя на пришедшего, только зубами скрипнул и вздохнул. Прямо так тяжечко, что мне совестно сделалось. Вот ведь жил себе человек, тихо-спокойно, а тут я на него свалилась со своим прихвостнем и другими непотребствами.

— Даренка! — прорычал Микула неровным голосом. Взглядом мутным обвел кузню и на меня уставился. Прищурился еще. Точно иначе видел плохо. — Опять ты тут!

Я ждала, что он еще и икнет для полноты картины. Вот прям так оно и просилось. И вот с одной стороны не по себе делалось, все ж здоровенный он был, а с другой, ну донельзя комичная ситуация складывалась.

Нет, ну вот чего он ко мне прицепился? Не уж-то других вдовых баб нет на деревне? Вроде здоровый детина, ручищи вон, косматый, как тут любят, борода есть. Еще и с приказчиком водится.

— И что с того? — спросила я, а сама шажочек-другой от него подальше сделала. Мало ли что этому дурню в голову взбредет? — Барин дал добро, чтобы мастерить мою задумку. Вот мы тем и занимаемся.

Микула шагнул вперед, пошатнувшись. Глаза его, мутные от браги, стали вдруг подозрительно ясными.

— Занимаетесь? — зашипел он, вытянул еще перст свой карающий в мою сторону. Ох, совсем из ума выжил. Вот и жалко его с одной стороны, а с другой себя еще жальче. — Совсем из меня дурака делать решила? А то не знаю я, чем баба с мужиком наедине заниматься могут! Видел вчера!

Мы с Гаврилой переглянулись. Я удивленно, точно сама у него интересовалась, что ж мы тут вчера такого делали. Гаврила — сердито. Разборки все эти у него чай в печенках сидели.

— Каждый в меру своей испорченности мыслит, — фыркнула я. Гаврила пока в стороне стоял, но я уж замечала, как он сопеть стал. И как взгляд быстрый бросил на молот, что остался лежать на наковальне.

Охо-хо, вот такого тут точно не надобно.

— Шел бы ты, Микула, по добру — по здорову, — тихо и холодно проговорил Гаврила. Я щеку изнутри прикусила. Вступился? Или просто устал от брехливого этого засранца.

— А ты не лезь! — рыкнул Микула, приближаясь ко мне. — Я к ней пришел.

И вдруг меня за руку как хватит повыше локотка. Я поморщилась, но вырываться не стала. Незачем пока провоцировать. И не токмо его самого, но и Гаврилу. Коли начну сопротивляться и полудраку затею, что из этого выльется?

— Сколько можно бегать от меня, Дарена? — он к моему лицу придвинулся, а я отвернулась, поморщившись. Запашок был не самый приятненький. — Вдовая баба не должна одна куковать. Негоже это. Особливо, когда кандидаты есть.

— А ты мне не указ, Микула. И никакой не кандидат, — ответила твердо, хоть внутри все похолодело. — Я сама решу, когда и за кого мне идти.

— Решит она! — загоготал Микула. — Да ты крепостная! Что ты можешь решать? Вот я с приказчиком уже обговорил, он не против нас повенчать.

— Да ты пьян в стельку! — возмутилась я. — Какой приказчик? Какое венчанье? Да я скорее в реке утоплюсь!

Сказала быстрее, чем подумала. И резковато, должно быть. Вон как лицо Микулы побагровело. Он дернулся ко мне, сжал пальцы на локте так крепко, что я вскрикнула.

— Дурная баба! Я тебе честь оказываю, в дом свой зову, а ты нос воротишь! Да еще с кузнецом этим хороводы водишь!

— Отпусти! — я дернулась, но хватка у него была железная.

— Пойдешь со мной сейчас же. Разговор у нас будет, — прорычал Микула, потянув меня к выходу.

И тут между нами как тень выросла высокая фигура Гаврилы. Огромная ладонь кузнеца легла на запястье Микулы, сжимая его с такой силой, что тот охнул и разжал пальцы.

— Она сказала — отпусти, — произнес Гаврила тихо, но в этой тихости было столько угрозы, что даже мне стало не по себе.

Едва Микула от меня отцепился, Гаврила его руку отшвырнул. Да так, что гад этот пьяный еще и пару шажков назад сделал.

— Ты что ж, кузнец, бабу мою защищать вздумал? — Микула еще хорохорился, плечи вон как выровнял, грудь колесом выпятил, и челюсть нижнюю тоже. Видать, пытался выглядеть грозно.

— Она не твоя баба, — так же спокойно ответил Гаврила. — И никогда твоей не будет, коли сама того не захочет. Али не знаешь, какие у нас на