Микула скривился, словно от зубной боли.

— Так-то оно! Сразу видно, сам на нее виды имеешь! Думаешь, я не вижу, как вы тут уединяетесь?

— Мы работаем, — процедил Гаврила. — Мы делаем то, что барин велел. А ты мешаешь. Иди проспись.

— Не уйду без нее! — Микула вновь потянулся ко мне, но Гаврила встал между нами, грудь к груди с противником.

— Уйдешь, — сказал кузнец так уверенно, что даже я поверила.

Микула резко дернул кулаком, целясь Гавриле в лицо, но тот, словно ожидал этого, перехватил его руку в воздухе. Сжал так, что что-то хрустнуло.

Микула охнул. Я едва не присела.

— Слушай меня внимательно, Микула, — голос Гаврилы стал еще глубже. И нотки в нем зазвучали вовсе иные. Опасные такие, с угрозой уже откровенной. — Ты сейчас уйдешь отсюда своими ногами. И больше никогда не будешь донимать Дарью. Никогда. Понял меня?

— А не то что? — процедил Микула сквозь зубы. Вырваться он не пытался, хотя видно было по сбледнувшему лицу искаженному, что от боли едва не корчится. Умудрился еще и чуть вперед податься. Но ежели росту он был Гавриле почти вровень, да и по ширине плеч мало уступал, то вот в стати…

Было в Гавриле что-то фундаментальное, недвижимое. Что взглянешь раз на обоих и сразу ясно становится, кто из них в прямом-то столкновении в выигрыше останется.

— А не то в следующий раз я не просто твою руку перехвачу. Я ее сломаю, — тихо пообещал Гаврила. — И лицо твое перекрою так, что родная мать не узнает. А теперь — вон отсюда.

Он отпустил руку Микулы и слегка подтолкнул его к выходу. Тот отшатнулся, потирая запястье, злобно зыркнул на меня, потом на Гаврилу.

— Это не конец, — прошипел он. На пол сплюнул. — Ты еще пожалеешь, кузнец. И ты тоже.

Последнее уж ко мне обращалось.

— Прочь, — повторил Гаврила. Не вымолвил, а пророкотал. Точно тучи грозовые столкнулись.

Когда дверь за Микулой закрылась, я выдохнула и прислонилась к стене. Руки мои дрожали. Да и не только они.

Не привыкла я к такой откровенной агрессии. Чтобы вот так свободно свою силу на меня проявляли. Все ж общество, к коему я была привычна, советское-светское. Там, быть может, и позволяли себе такое за закрытыми дверями, но я в такие переплеты никогда не попадалась. Мужчины мне в жизни встречались мягкие и воспитанные. Со мной всегда почтительно обращались. Коли то, конечно, не начальники были… Но и те разве что словом могли угрозу какую посулить. А тут?

Кожа от пальцев забулдыжных до сих пор горела. Осознание пришло в полной мере, какой занозой Микула может статься. Словами простыми не проймешь его. Жаловаться идти?

— Спасибо тебе, — прошептала я, поднявши взгляд на Гаврилу.

Гаврила повернулся ко мне, и лицо его в отблесках угасающего горнила казалось вырезанным из камня. Во взоре плескалось отражение пламени, от чего у меня внезапно дух перехватило.

Но вот он брови свел сурово и очарование момента все мигом улетучилось.

— Не благодари, — покачал головой сердито.

Я примолкла. Сердится. Как пить дать — сердится. И что втянут оказался во все это. И на меня, и на Микулу.

Но что тут попишешь. Я от своих целей в угоду какому-то пьянчуге отказываться не собиралась. И пусть бы перед Гаврилой совестно, что втянула его, а все ж так, как должно быть.

Он подошел ко мне. И мне пришлось немало самообладания приложить, чтобы на месте остаться. Злость-то в нем все еще клокотала, вестимо. Брови вон как сдвинул.

Но он вдруг ухватил меня за руку. Мягко так, чего ну никак от ручищ его огромных не ожидалось. Рукав вверх потянул, до самого плеча почти задирая, благо тот свободного совсем крою. Локоть мой к свету потянул.

— Больно? — а сам ощупывает.

— Переживу, — отмахнулась я, борясь со странным диссонансом от сего прикосновения. Огромный, как медведь с его лапищами, а касается вон как мягко.

Еще пуще стало неловко. Во рту пересохло мигом.

— Приложи холодное, — отсоветовал он все так же угрюмо. — Завтра меньше болеть будет.

Он осмотрелся, нашел какую-то медную пластину и мне к коже ее пристроил. Я зашипела от холодного касания, но подхватила.

— Спасибо, — улыбнулась ему. А после губы еще шире потянулись сами собою от одной мелькнувшей мысли. Ее-то я и озвучила: — А знаешь, кажется, ты первый раз сказал мне больше двух предложений подряд.

Борода вкруг рта Гаврилы едва заметно дрогнула. Брови все ж разошлись от переносицы.

— Не привык попусту языком молоть.

— А зря, — улыбнулась я. — У тебя это неплохо получается.

Гаврила покачал головой, выдохнул, точно тур перед забегом.

— Дарена, — он снова сделался серьезным. — Этот Микула, он опасен. Не ходи больше одна по селу. Хотя бы пока все не уляжется.

— Я не боюсь его, — фыркнула я упрямо. И ведь брешила, оба мы понимали. Да только и у меня кой-какая гордость имелась.

— А стоило бы, — отозвался Гаврила почти обреченно. — Я провожу тебя до дома. И завтра встречу у прачечной.

— Это еще зачем? — пришел мой черед удивляться. Разве ж станет Микула при чужих людях на меня столь откровенно бросаться?

Но тут же встала передо мной сцена из людской. Станет. Еще как станет.

— Мельницу осматривать пойдем, — напомнил Гаврила. — Барин же велел.

— Ах да, — кивнула я. — Мельница.

Гаврила накинул на плечи кожаный жилет, забросил в горнило еще угля и жестом пригласил меня к выходу.

— Идем. Поздно уже.

Когда мы вышли из кузни, ночь уже кутала село тьмой, в которой лишь кое-где мерцали огоньки в избах. Но рядом с молчаливым кузнецом мне почему-то не было страшно. Наоборот, впервые за долгое время я чувствовала себя защищенной.

Странно. Никогда бы не подумала, что буду благодарна Микуле. Ведь если бы не его пьяный визит, я бы так и не узнала, какой Гаврила на самом деле. И что он готов встать на мою защиту.

А может быть, узнала бы. Просто немного позже.

Глава 14

На следующий день Гаврила и правда встретил меня возле прачечной. Кумушки тут же зашептались-засудачились, но одного хмурого взгляда кузнеца стало достаточно, чтобы с