Когда я открываю дверь, он поднимает голову и смотрит на меня. Вид у него несчастный.

— Я не смог уйти, — хрипло говорит он. — Я уже полчаса стою здесь, пытаюсь заставить себя уйти, но не могу этого сделать. — Назир замечает пистолет в моей руке, и его голос становится безнадежным: — Если ты хочешь использовать это на мне, ты окажешь нам обоим услугу.

Я хватаю его за футболку и втягиваю внутрь, захлопнув за ним дверь ногой. Затем обнимаю его за плечи и утыкаюсь лицом ему в шею.

Он обнимает меня и глубоко вдыхает аромат моих влажных волос. Его грудь вздрагивает. Он шепчет: — Жасмин, — а затем шумно выдыхает, словно отпуская что-то, что долго держал в себе.

Мы стоим так, не шевелясь и не произнося ни слова, пока наше бешено колотящееся сердце не успокаивается. Затем я отпускаю его, кладу пистолет на журнальный столик рядом с диваном и запираю входную дверь. Обернувшись, я с удивлением вижу, что Назир стоит всего в нескольких сантиметрах от меня. Он наклоняется, заключает меня в объятия и направляется в спальню.

Мое сердце взрывается.

— Я думала… мы не….

— Мы и не будем, — хрипло говорит он, направляясь к кровати. — Но это не значит, что мы не можем полежать.

Полежать? Этот мужчина ожидает, что я буду лежать рядом с ним в постели, не имея ничего под этим халатом, и самопроизвольно не воспламенюсь?

Наз чувствует, как я смотрю на него в полном замешательстве.

— Ты сама сказала, что мне нужно вздремнуть, — объясняет он и осторожно укладывает меня на кровать. Затем скидывает ботинки, забирается на матрас, переворачивает меня на бок, подкладывает руку под мою голову, поджимает колени, прижимая меня к себе, и снова облегченно выдыхает, гладя меня по волосам.

После минутного шока мне удается выдавить: — Что мы делаем?

— Крутые парни любят обниматься перед сном, милая. — Наз оставляет нежный поцелуй на моем затылке.

— О. Я не знала.

— Ты не против?

Я прижимаюсь щекой к его руке, прячу босые ступни между его ног и закрываю глаза.

— Не против. — Он снова целует меня в затылок, и я вздрагиваю. — Но если ты продолжишь это делать, все усложнится.

— Все?

Я слышу подавленный смешок в его голосе, вот же ублюдок. Он прекрасно знает, как на меня действует.

— Пожалуйста, не дразни меня, — тихо говорю я. — Я никогда…

Назир замирает позади меня.

— Ты никогда…?

Я делаю короткий вдох для храбрости.

— Я никогда не хотела мужчину так, как хочу тебя. Я была только с… — Мне приходится прочистить горло, прежде чем я могу продолжить. Мои щеки пылают. — Мой бывший был единственным человеком, с которым я была… ну, ты понимаешь… и это было не очень.

Дыхание Наза меняется, когда он осмысливает мои слова. Затем крепче обнимает меня.

— Ты была девственницей, когда встретила его?

Я киваю, пытаясь отогнать кошмарные воспоминания.

— Я жила дома с мамой до двадцати лет и была очень наивной. Ходила в православную школу для девочек. Вокруг не было никаких парней, пока я не поступила в университет, да и тогда они меня не интересовали. Я была слишком сосредоточена на танцах.

— Ты танцовщица?

— Я занималась балетом.

После мгновения задумчивого молчания Назир бормочет: — Да, по тебе видно.

— Меня приняли в балетную труппу Мариинского театра в Санкт-Петербурге, одну из ведущих в мире. Это была невероятная честь. Все, чего я когда-либо хотела — это стать примой. С того самого момента, как начала танцевать в четыре года.

Я не могу говорить из-за комка в горле.

Наз мягко сжимает мое плечо.

— Что случилось?

Я вдыхаю, а затем делаю долгий, судорожный выдох, страшась того, что собираюсь произнести.

— Случился Димитрий. Я танцевала в постановке «Жар-птица». У меня была второстепенная роль одной из тринадцати принцесс, но Димитрий был в зале на премьере и решил… — Мой голос дрожит. — Он решил, что ему нужна балерина в его конюшне.

После долгой паузы Наз заговаривает. Его голос ровный, но опасно низкий.

— Конюшне.

— Таким мужчинам, как он, требуется множество игрушек для развлечений, — шепчу я. — Я была его любимицей, но никогда не была единственной. Правда, меня он держал дольше всех. Обычно его интерес угасал через год или два. Я никогда не знала, что случалось с теми другими девушками. В один прекрасный день они просто… исчезали.

Мы лежим в тишине какое-то время, пока дрожь почти полностью не покидает мое тело. Я чувствую ярость Наза, чувствую, как он сознательно контролирует свое дыхание и старается не сжимать мою руку слишком сильно, и все это заставляет меня любить его еще сильнее.

Наконец он говорит: — Я живу в Нью-Йорке. На Манхэттене. Ты когда-нибудь там была?

— Нет.

— А хотела бы побывать?

Мое сердце начинает бешено биться.

— Да.

Он сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Его щека, прижатая к моей шее, горячая и колючая.

— Хорошо, — хрипло говорит Наз. — А теперь повернись, милая. Я хочу видеть твои глаза.

Я поворачиваюсь в его объятиях. И как только замираю, он крепко прижимает меня к себе. Отводит волосы с моего лица и кладет большую руку мне на голову. С нежностью во взгляде он говорит: — С этого момента тебе не нужно ничего бояться. Что бы ни случилось, я всегда позабочусь о твоей безопасности. Всегда. Во всех смыслах.

У меня перехватывает дыхание. Горло сдавливает спазм, а глаза наполняются слезами, но мне удается выговорить: — Ты не можешь этого обещать.

— Но я обещаю. Не отводи взгляд. Посмотри на меня, Эва.

Я снова смотрю на него, прикусив изнутри щеку и стараясь не расплакаться.

— Я мало что могу тебе предложить. Я никогда не буду богат. Я живу в дерьмовой квартире. У меня нет ни пенсии, ни инвестиций в недвижимость, ни даже, блядь, сберегательного счета. Но я могу дать тебе свою защиту. Это единственная по-настоящему ценная вещь, которую я могу предложить. Отныне я буду защищать тебя. От любой угрозы. Если потребуется — ценой своей жизни. Ты понимаешь?

Его глаза полны нежности, но в голосе звучит сталь, и я без капли сомнения знаю: Назир имеет в виду именно то, что говорит.

Точно так же, как я знаю, что он что-то от меня скрывает.

Я прячу лицо у него на груди, чтобы он не видел, как из уголков моих глаз текут слезы.

— Если честно, нет. Я не совсем понимаю.

Он вздыхает, сжимая меня в объятиях.

— Не имеет значения. Потом поймешь.

Мы