Выходя из офиса, я чувствовала на себе взгляд Алексея. Он не подошёл, не попытался задержать, только сказал на прощание:

— Спасибо, что пришла. Я надеюсь, ты возьмёшься за этот проект.

— Я подумаю, — повторила я и вышла.

На улице я прислонилась к стене здания, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Что это было? Случайность? Совпадение? Или он специально всё подстроил? Я не знала. Но чувствовала, что пауза, которую я пыталась взять, даётся мне с каждым днём всё труднее.

Я взялась за проект. Подписала контракт, получила доступ к помещению, начала делать замеры, набрасывать первые эскизы. Работа кипела, и я была благодарна ей за возможность не думать. Не думать о том, что прошло уже пять дней, а я всё ещё жду сообщения, которого не будет, потому что сама попросила не писать. Не думать о том, что каждый раз, когда телефон пиликал, сердце подпрыгивало, а потом замирало, когда я видела, что это не он. Не думать о том, что по ночам я прокручивала в голове наш разговор на кухне, его слова про лимонные пирожные, его руки, которые растирали мои замёрзшие пальцы.

Ленка звонила каждый день, и каждый день я отвечала одно и то же: «Всё нормально, я работаю».

— Ты скучаешь? — спросила она в очередной раз.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь.

— Может быть.

— Эмилия, ты дура. Ты взяла паузу, потому что испугалась. Но пауза не помогает тебе разобраться в чувствах. Она помогает тебе убедить себя, что ты ничего не чувствуешь. А это неправда.

— Я знаю, — сказала я, и в голосе прорвалась тоска. — Но я не знаю, что с этим делать.

— Сделай шаг. Позвони ему. Скажи, что соскучилась.

— Не могу. Я просила дать мне время. Если я сейчас позвоню, это будет означать, что я не умею держать слово.

— Эмилия, это не деловые переговоры. Это жизнь. Иногда нужно менять решения, если они были неправильными.

Я отключилась, чувствуя, что Ленка права, но не готовая это признать.

Прошла неделя. Я работала по двенадцать часов, приходила домой и падала без сил. Но сон не шёл, и я лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о нём. О том, как он смотрит на меня. О том, как его голос звучит, когда он говорит о своей кухне. О том, как его руки, шершавые и сильные, держат мои.

Я начала ловить себя на мысли, что постоянно проверяю телефон. Даже когда знала, что сообщений не будет. Даже когда сама запретила их. Я открывала наш диалог, перечитывала старые сообщения, останавливалась на тех, где он писал: «Спасибо за сегодня», «Спокойной ночи», «Ты мне нравишься, Эмилия». Я не отвечала. Но я читала. Снова и снова.

На восьмой день паузы я пришла в студию и нашла у двери коробку.

Она была перевязана простой бечёвкой, без логотипов, без записок. Я подняла её, чувствуя знакомый запах — лимон и ваниль. Сердце забилось быстрее. Я открыла дверь, вошла, поставила коробку на стол. Развязала бечёвку, подняла крышку.

Внутри лежали пирожные. Лимонные тарталетки, такие же, как в тот вечер, — с золотистой корочкой, с идеально гладким курдом, пахнущие цитрусом и маслом. Шесть штук, аккуратно уложенных в картонные ячейки. А под ними — книга. Тонкая, в твёрдом переплёте, с изображением цветущей ветки на обложке. «Весенние цветы: символика и история», — прочитала я название. Открыла. На форзаце не было посвящения, но я знала, от кого это.

Я взяла одно пирожное, откусила. Лимонный крем обжёг язык знакомой кислотой, и где-то в груди разлилось тепло. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не звонил, не писал, не нарушал обещания. Он просто оставил пирожные. И книгу. Чтобы я знала: он здесь. Он ждёт. Он помнит.

Я села за стол, положила книгу перед собой, и начала листать. Каждая страница была посвящена отдельному цветку — подснежнику, тюльпану, нарциссу, гиацинту, лилии. История, легенды, символика. На странице о лилиях я остановилась. «В христианской традиции лилия символизирует чистоту и возрождение. В древнегреческой мифологии — надежду. В языке цветов — „я помню о тебе“».

Я помню о тебе. Я закрыла книгу, прижала к груди. Семь лет он помнил. Сто тридцать семь попыток. Лилии, тюльпаны, пирожные. И теперь — эта книга. Не навязчиво, не требовательно. Просто: я здесь. Я помню. Я жду.

Я взяла телефон. Открыла диалог с Алексеем. Посмотрела на его имя, на нашу переписку, которая оборвалась восемь дней назад. Мой палец завис над клавиатурой. Что написать? «Спасибо за пирожные»? «Я соскучилась»? «Я сделала ошибку»?

Я отложила телефон, не написав ничего. Потому что боялась. Боялась, что если напишу, то сорвусь, признаюсь, скажу то, что ещё не готова сказать. А если не готова — значит, рано. Значит, нужно ещё время.

Но время работало против меня. Потому что чем дольше длилась пауза, тем больше я скучала. Не по цветам и не по ресторанам — по нему. По его голосу, по его рукам, по его неуклюжим попыткам быть нежным. По тому, как он смотрит на меня, будто я — единственный человек в мире. По тому, как он говорит о своей кухне, загораясь изнутри. По тому, как он улыбается, когда я смеюсь.

Я ловила себя на том, что жду сообщения. Каждую минуту, каждый час. Телефон в сумке, телефон на столе, телефон в руке — я проверяла его постоянно, и каждый раз, когда на экране не было его имени, чувство пустоты становилось острее.

Ленка была права. Я не разбиралась в чувствах. Я убеждала себя, что ничего не чувствую. Но это было ложью.

На десятый день паузы я не выдержала. Я взяла книгу, которую он оставил, и открыла её на первой странице. И только тогда заметила то, чего не видела раньше. На форзаце, почти невидимым карандашом, было написано: «Когда будешь готова».

Я смотрела на эти слова, и что-то во мне оборвалось. Все мои защиты, все брони, все страхи — они рассыпались, как карточный домик. Потому что он не ждал от меня ответа. Он не требовал, не настаивал, не давил. Он просто ждал. Столько, сколько нужно. Потому что он умел ждать. Он ждал семь лет. Он мог подождать ещё.

А я — я не могла. Я больше не хотела ждать.

Я взяла телефон, набрала его номер. Трубку сняли после первого гудка.

— Эмилия? — его голос был встревоженным, будто он боялся, что случилось что-то плохое.

— Привет, —