class="p">Я стою у могилы, пока не начинают ныть ноги, глядя на землю. Здесь мое место. Не на троне и не во дворце. Мое место среди безмолвных и мертвых, в гнили, что шепчется между надгробиями.

— Нужно покончить с ним в самом источнике, — шепчу я, и пара горячих, злых слез падает в жадную землю могилы. — Что, черт возьми, ты имел в виду?

Поднимается ветер, шурша сухими листьями. Он кружит холодный и жалящий туман у щиколоток. Ветер приносит знакомый аромат, так уместный на кладбище. Не гниль, не землю.

Гвоздики.

Спина каменеет, по коже пробегает табун мурашек, а в памяти вспыхивают обрывки. Лунный свет. Кость. Черные провалы вместо глаз. Грудь, в которой вместо сердца бьется утробный стон.

— У тебя есть скверная привычка, — раздается голос за спиной, тягучий, как масло, и холодный, как могила, — сражаться со мной так, будто я не неизбежен.

Глава вторая

Элара



Я оборачиваюсь не сразу. Даю ветру напоследок покусать щеки, а запаху развороченной земли — наполнить легкие, чтобы окончательно прийти в себя и вытеснить этот внезапный, приторный аромат похоронных цветов. Когда я наконец поворачиваюсь, он уже стоит, прислонившись к корявому стволу дерева.

Не Смерть. Вейл.

Сумерки подчеркивают резкую линию его челюсти, выделяя напряженное движение мышц. Скрестив руки на груди, облаченной в темно-синий бархат, он выглядит в точности так же, как в тот день, когда впервые ступил на наше семейное кладбище: высокомерный, безупречно ухоженный и раздражающе красивый.

Разрушительный фасад.

— Вижу, ты принарядился по случаю, — бросаю я. — Костюмчик в плечах не жмет?

Зеленые глаза Вейла слегка сужаются, глядя на угасающий свет на горизонте, а затем находят мой взгляд.

— Я предпочитаю облик, который не ввергает смертных в безумный крик. Это упрощает… беседу.

Я отхожу от свежей могилы, подол траурного платья тяжело волочится по заиндевевшей траве.

— К чему эти хлопоты? Я видела, что скрывается под шелком.

— Осмелюсь предположить, ты не просто видела. — Его губы дергаются. Не то улыбка, не то оскал. — Ты это еще и… чувствовала.

Я не вздрагиваю.

Отказываю ему в этой реакции.

Но память плевала на мой отказ. Она ползет вверх по ногам, и призрачный холод оседает на бедрах там, где лежали его руки. Я вспоминаю блеск костей, конструкцию из них и тлена, что входила в меня с мучительным наслаждением.

Я заталкиваю эту мысль в тот темный уголок, где храню и свои крики.

— Одним поводом меньше продолжать этот спектакль, — говорю я. — Как мне называть тебя теперь? Бог Смерть? Или просто Смерть?

— Меня вполне устраивает просто «Вейл».

— Еще бы, — цежу я, показывая рукой на его слишком блестящие черные кудри и чересчур идеальное лицо. — Почему бы не убрать все это, а? Почему бы не показать истинный облик?

Он пробегает по мне взглядом. Не так, как мужчина осматривает женщину, а как ученый оценивает задачу. Однако на моих губах он задерживается чуть дольше положенного, возможно, замечает легкую дрожь, и только потом переводит взгляд к могильному холмику.

— Считай, — наконец говорит он, — что того, как ты кричала, бежала, дрожала и пряталась под столом, вполне достаточно.

Под воротником вспыхивает острый и обжигающий жар, испаряя остатки холода. Я ненавижу его за то, что он видел меня такой жалкой, перепуганной девчонкой, прячущейся от того самого, что я всю жизнь привыкла зарывать в землю.

— Мне до смерти надоели эти гребаные маски, — я делаю шаг к нему, заставляя его отвлечься от грязи и посмотреть на меня. — Сделай это. Отбрось спектакль. Если мы собираемся говорить, я хочу говорить с тем существом, что создало проклятие на моей голове, а не с милой марионеткой, которую оно использовало для соблазнения.

— Для соблазнения? — Он отталкивается от дерева, двигаясь с той текучей, уверенной грацией, которая выдает хищника, какой бы изысканный бархат его ни облегал. — Насколько я помню, Элара, ты сама пришла ко мне, — его голос падает, теряя налет вежливости и становясь мрачнее. — Ты пришла в мои покои, — шепчет он, останавливаясь в паре дюймов от меня. — Ты прижала эти маленькие ручки могильщицы к моей груди и практически умоляла погубить тебя.

Дыхание сбивается, что звучит предательски громко в тишине кладбища, но я стою на месте, подавляя инстинкт, велящий бежать.

— Я пришла за наставлением.

— Ты сама-то в это веришь? — Медленная, порочная улыбка трогает его губы. Он протягивает руку и пальцем очерчивает линию моей челюсти. — Не переписывай историю только потому, что боишься чернил, маленькая королева. Я помню, как твой пульс бился о мои губы. Помню, как ты теряла над собой контроль, — он наклоняет голову, его губы замирают у моего уха, а дыхание ощущается прохладным шепотом на коже. — Я помню, какие звуки ты издавала, когда кончала на моем члене.

Колени слабеют. Его тепло… или холод, притворяющийся теплом, проникает в меня. Вспышки воспоминаний бьют, словно физически: скольжение падающего шелка, изгиб спины, гортанный стон, который я издала, когда он заполнил меня.

— Хватит, — шепчу я.

Это не приказ. Это мольба.

И он ее игнорирует. Его большой палец касается впадинки на шее, нащупывая бешеный пульс.

— Если уж на то пошло, это ты соблазнила меня своим… вопиющим пренебрежением, — он перехватывает мое запястье и подносит ладонь к губам. Его рот касается мозолей, набитых лопатой с утра. — Ты движешься в картине моего существования с такой легкостью. Стоишь в центре моих владений, среди червей и разложения, и выглядишь так пугающе, так совершенно по-домашнему.

Напряжение натягивается до предела, меня тянет к нему, а тело обдает непростительной дрожью. Пока мой взгляд не соскальзывает за его плечо. На холмик земли.

Дрожь сменяется смертным холодом.

Я хватаю его за запястье с силой женщины, которая привыкла таскать трупы, и рывком отбрасываю его руку.

— Ты ошибаешься.

Он моргает, и соблазнительный туман в его глазах рассеивается.

— Разве?

— Когда я пришла к тебе, я пришла к Вейлу, — шиплю я. — Потому что я хотела чего угодно, лишь бы это не было смертью, — я роняю его руку так, как бросают покойника. — Не принимай мое отчаяние за желание, ты, лживое, коварное чудовище.

Температура падает мгновенно, иней с тихим звоном расцветает на траве под ногами. Изгиб его губ складывается в линию настолько тонкую, что она почти невидима. В его глазах мелькает нечто поразительно человеческое, прежде чем его поглощает бездонная ярость.

— Говорит величайшая лгунья из всех. — Голос его тяжелеет, теряя человеческий ритм, и отдается в моих ребрах с беспощадной силой. — Давай-ка закончим этот фарс. Просто скажи,