моему лицу. На долю секунды кажется, что он собирается меня поцеловать, но в последний момент он отстраняется и, тихо усмехнувшись, прижимается губами к моему уху.

— Пять… четыре… три…

Дурацкий отсчет оттачивает мой разум, как точильный камень. Он пытается меня запутать. Поторопить. Пытается заставить совершить ошибку.

Горло сжимается.

Я не могу отменить проклятие желанием. Здоровье семьи — слишком зыбкая просьба. Я заперта в клетке не мною писаных правил, играю в игру, правил которой не знаю. Каэль не оставил мне ничего: ни инструкций, ни советов.

Что бы он ни задумал, чтобы разрушить это проклятие, он унес это с собой в могилу. И что мне делать? Взять все в свои руки? Ждать гонца, который может никогда не появиться?

Мой взгляд цепляется за холм свежей, влажной земли. Каэль что-то знал. Что-то, что могло сломать это проклятие. Если бы у меня было пять минут… всего пять минут, чтобы вырвать из него правду…

Я поднимаю глаза, встречая самодовольный, выжидающий взгляд Вейла.

— Ты можешь вернуть его?

Ухмылка сползает с лица Вейла. Он моргает, его расслабленная поза сменяется чем-то жестким и ужасающим.

— Вернуть его? — медленно повторяет он.

— Каэля, — уточняю я, и голос дрожит, но крепнет. — В твоей ли власти воскресить его?

Он смотрит на могилу, затем на меня. Выражение его лица становится пугающим. Неприятным.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся? — Его голос сочится презрением, а под ним несется поток обжигающего жара. — Зачем тебе снова видеть его дышащим?

На это нельзя ответить честно, не выдав, что вся сделка строится на лжи.

— Мои причины касаются только меня. Уверена, их оглашение не является обязательным условием для оплаты долга.

Симфония хрупкого треска эхом разносится по кладбищу — трава под нами становится призрачно-белой. Иней не просто покрывает стебли, он их замуровывает. Холод прошивает подошвы сапог, впиваясь в кожу жгучим онемением.

Прежде чем я успеваю отшатнуться, руки Вейла взлетают и обхватывают мое лицо. Хватка беспощадна, его ладони давят на щеки с силой и окончательностью захлопывающейся крышки гроба, запирая меня в холоде наедине с ним. Он прижимается своим лбом к моему — контакт обжигает льдом, — а его глаза всматриваются в мои с пугающей, надломленной интенсивностью.

— Жалкая. — Ярость в его голосе режет воздух, как ледяная крупа. — Ты стоишь перед Смертью, тебе причитается желание, способное опрокинуть саму судьбу, и ты просишь вернуть его? — его глаза темнеют. — Он был твоим любовником, Элара? Ты позволяла ему трогать тебя после того, как отказала мне, а? Поэтому ты рыдала на его могиле? Его смерть разбила твое глупое смертное сердце? — он давит так, что плоть вжимается в зубы. — Ты любишь его?! — ревет он, и звук вибрирует в самих подошвах. — Ты стоишь перед богом и тоскуешь по гниющей плоти человека?

Страх пронзает меня так сильно, что легкие ходят ходуном, заглатывая воздух судорожными рывками. На миг я превращаюсь в дышащий скелет, зажатый в его руках, сердце мое колотится по его ладоням, а голова идет кругом от смятения.

То, как его пальцы впиваются в кожу, это дикое, раненое обвинение, то, как чернеют его глаза в лунном свете от неприкрытого чувства собственности… все это — не реакция обманутого бога.

Это ревность отвергнутого любовника.

Нет, невозможно. Он не умеет любить. У него нет сердца, чтобы его отдавать, и, судя по всему, нет желания возвращать струну. Так что, чем бы это ни было, это не нежность.

Это высокомерие. Чувство собственности.

Это властность, которой он пытается заставить меня съежиться, пытается меня контролировать. И будь я проклята, если позволю его уязвленной гордости меня запугать.

Я задираю подбородок, преодолевая его хватку, заставляю воздух вернуться в грудь и встречаю его взгляд.

— Ты можешь его вернуть или нет?

Одно мгновение он просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно мой вопрос смог ранить даже бога. Две секунды. Три. Давление его рук усиливается так, что ноют зубы. Затем, словно осознав, что делает, что он показывает, его хватка разрывается.

Он убирает руки.

Холод врывается туда, где были его ладони, и я жадно, судорожно вдыхаю, обжигая горло. Вейл резко отворачивается, плечи под бархатом напряжены, будто вид моего лица внезапно стал для него невыносимым, лишая последних капель самообладания. Он запускает руку в кудри. Поправляет манжеты. Смотрит сквозь надгробия в никуда.

Когда он наконец заговаривает, его голос лишен эмоций, это скорее выхолощенное эхо того человека, который только что орал мне в лицо.

— Нет.

— Нет?

Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к полоске лунного света, разрезающей обледенелую траву прямо у его сапога.

— Даже если бы я был склонен пойти на такое расточительство… Каэль остыл уже несколько часов назад. Он мертв слишком долго.

Сердце совершает яростный кувырок. Слишком долго. Но не невозможно. Я делаю шаг к нему, не в силах сдержаться.

— Но это значит… — я замолкаю, мысли лихорадочно сменяют друг друга. — Значит, это возможно? Ты можешь кого-то вернуть?

Он не отвечает. Он даже не признает существования вопроса. Просто поворачивается. Лицо разгладилось, превратившись в странную пустую маску, а былая ярость погребена под слоями древнего, непроницаемого льда.

— Каково твое желание, Элара? — спрашивает он отрывисто и холодно, будто только что не сжимал мое лицо с криком. — Выбирай. Сейчас же.

Требование повисает в воздухе, как занесенный клинок, но в голове у меня вихрь. Каждое желание, которое я придумываю — здоровье, богатство, власть — кажется ошибкой, а я боюсь ошибиться.

Мое молчание, кажется, нервирует его. Раздраженный, он переминается с ноги на ногу. Его сапоги хрустят по замерзшей траве: шаг влево, шаг вправо. Он ходит из стороны в сторону.

Нет, не просто ходит.

Уклоняется.

Облака наверху редеют, рваные лоскуты открывают сияющий лик луны, и серебряные лучи начинают пронзать кладбищенский свод, словно копья.

В животе что-то переворачивается. Ранее он отказался показать мне свой истинный облик, а теперь лунный свет медленно лишает его этой защиты. Не знаю почему, то ли из-за стыда, то ли из-за гордости, то ли из-за чего-то еще, но это даст мне время.

Я просто ничего не делаю.

Стою и жду.

— Не вижу здесь никакой сложности, — огрызается Вейл, вибрация его разочарования трещит в воздухе между нами. Он поднимает руку, наставляя палец мне в лицо, чтобы подкрепить приказ. — Говори, Элара, или я вырву слова из твоего…

Поднимается ветер, срывая с луны последний клочок облака. Серебряный луч бьет его прямо посреди угрозы. Свет падает на его вытянутую руку, и иллюзия не просто колеблется, она испаряется. Изящные