должна была состояться первая переходная игра с местной командой. Касаткин остался в Ленинграде и ощутил себя таким одиноким, всеми брошенным, что хоть волком вой.

Между тем неприятности лишь начинались.

Пасмурным апрельским днем Касаткин шел из магазина с авоськой, в которой болтались килограммовый пакет сахара, батон и банка сгущенки. Несмотря на дисквалификацию, он по-прежнему состоял при команде (согласно записи в трудовой книжке — инструктором спорткомплекса), зарплату получал исправно, и средств к существованию хватало.

Он уже подходил к дому, когда из-под арки выскочили три битюга в комковатых бесформенных куртках. Двое схватили его за руки, а третий врезал в солнечное сплетение с такой силой, что у Алексея перехватило дыхание. Хотел закричать — не получилось. В следующее мгновение он огреб еще один удар, после чего впал в беспамятство и пришел в себя в затхлом помещении с низкими потолками и без окон, связанный по рукам и ногам, со ртом, заклеенным изолентой.

Битюги стояли перед ним с электрическими фонариками в руках, в окружении какой-то рухляди, банок с огурцами и помидорами, старых лыж и холщовых мешков. Очевидно, это был подвал жилого здания, где ответственные и безответственные квартиросъемщики хранили все то добро, что не помещалось в маломерных квартирах.

— Оклемался? — спросил самый высокий из битюгов, стриженный под бобрик, с квадратной харей и мутными зенками.

Касаткин сощурился от лучей света, бивших в глаза, замычал, принялся извиваться, подобно червяку, но этим только насмешил своих похитителей. Они хором заржали, а дылда с квадратной харей достал из кармана нож-выкидуху и демонстративно повертел им перед носом беспомощного пленника.

— Привет тебе от Сухаря, — дохнул он в лицо Касаткину пивным перегаром. — Помнишь его?

Теперь все прояснилось. Эти трое — из Свердловска, прибыли рассчитаться за побитого кореша. Сухарев сам приехать побоялся, решил оставшиеся зубы поберечь, а может, по сию пору на больничной койке валяется, прислал дружков, которые, судя по манерам, та еще гопота…

Дали бы пару слов сказать! А то так и прирежут связанного, с законопаченным ртом. Алексей снова замычал, показывая, что настроен на переговоры. Однако битюги никак не отреагировали, стояли себе и похохатывали. А дылда с ножичком, будто угадав его помыслы, проскрипел:

— Ты не думай, валить мы тебя не будем. Какой толк с мертвяка? Сухарь пугнуть велел и передать, что он заяву на тебя готовит.

Касаткин удивленно вскинул брови: какую еще заяву?

— Не допер? То, что тебя по спортивной линии отымели, это хрень болотная. Ему от этого ни холодно ни жарко. У него следак знакомый есть. Если захочет, уголовку на тебя повесит. Статья сто девятая УК РСФСР. «Умышленное телесное повреждение, вызвавшее длительное расстройство здоровья, наказывается лишением свободы на срок до трех лет». Слышишь? До трех!

Шпарит как по бумажке. Видать, Уголовный кодекс для него, как для любого бандита, — настольная книга.

«Дудки», — подумал Касаткин. Он после школы собирался поступать на юридический, поэтому законы тоже знал неплохо. Длительное расстройство здоровья Сухарю ни один нормальный врач не подтвердит.

— Думаешь, порожняк гоню? — ухмыльнулся квадратномордый и пошуршал пальцами. — А если подмаслить? При желании можно и на сто восьмую наскрести. «Умышленное тяжкое». На восемь лет загремишь. Прощай, карьера, прощай, молодость…

В одеревеневшие мышцы Касаткина начал просачиваться холод — отчасти из-за подвальной сырости, отчасти из-за страха, который мерзкой сколопендрой пролез в грудь.

Эти дуболомы не шутят. Беседа протекала мирно, почти дружелюбно, но содержание ее было воистину ужасно. Сухарев — гнида, он пойдет на что угодно ради мести. И в больнице кого надо подкупит, и в милиции… Касаткин представил себя за решеткой в КПЗ, а после — в ватнике и брезентовых рукавицах на лесоповале под Магаданом. Бр-р-р!

Битюг уловил его напряжение, рассмеялся и ножик убрал. Хотя лучше б зарезал, право слово.

— Расслабься! Сухарь передал, что если заплатишь, он все на тормозах спустит. Не пошлют тебя в тайгу задницу морозить.

Наконец-то выложили все карты. Сухареву просто-напросто денег захотелось. Очень на него похоже: вроде как и за побои наказал, и прибыль получил.

— Короче, две тонны с тебя, — подытожил квадратномордый. — Башляешь — и летишь на крыльях мечты в светлое будущее. Не башляешь — садишься за решетку.

Две тысячи? Касаткин пожал плечами: мол, нет у меня таких деньжищ и сроду не было. Даже если все имущество продать, включая последнюю застиранную футболку, и то не наберется.

— А ты подумай, подумай! Поищи! — подмигнул ему гопник совсем по-приятельски. — А мы пока тоже поищем… — И кивнул своим на выход: — Ша!

Битюги погасили фонарики и удалились, оставив спеленатого Касаткина в подвале. Целый час он ерзал, перекатывался с боку на бок, силясь освободиться. Вызволила его тетка во фланелевом халате, пришедшая не то за компотом, не то за вареньем. Она сунулась в подвальную мглу, ощупью нашла нужную банку и услыхала стон. Банку выронила, заблажила дурным голосом, но, к счастью, не убежала. Достало ей ума и отваги зажечь спичку и обнаружить в углу уже изнемогшего, извалявшегося в пыли узника.

Она не осмелилась подойти к нему, позвала своего мужа — пузатого дядьку в трениках и линялой майке с перекрученными лямками. Он первым делом отодрал от губ Касаткина полоску изоленты и учинил допрос: кто таков и как оказался в подвале?

Алексей сказал, что на улице напали хулиганы, обчистили, отобрали авоську с продуктами (они ее и правда унесли вместе с сахаром, батоном и сгущенкой), а его, чтобы не побежал сразу набирать 02, упрятали сюда.

Мужик нашел за мешками с картошкой топор, перепилил веревки, и Касаткин обрел долгожданную свободу. Тетка в халате без умолку кудахтала: костерила бессовестных грабителей, сочувствовала жертве, предлагала немедленно обратиться в милицию.

Касаткин пообещал, что так и сделает, поблагодарил за спасение и поспешил уйти. Но направился он не в милицию, а прямиком к себе домой. Как только его развязали, он обшарил карманы и обнаружил, что лишился кошелька с пятью рублями и, что важнее, ключей. Смысл фразы «А мы тоже поищем», которую произнес на прощание детина с ножом, стал совершенно понятен, едва Алексей добрался до своей лестничной площадки.

Дверь в квартиру была открыта, в прихожей, в комнате и на кухне царил кавардак. Дверцы шкафа и серванта распахнуты, одна так и вовсе сорвана с петель. Видно было, что грабители не церемонились, а может, спешили, не хотели надолго задерживаться в убогом жилище. Алексей обвел взором свою разоренную берлогу, прикинул ущерб. Нет старенького телевизора, относительно нового кассетника «Весна», подержанного, но вполне надежного велика… В комоде, под бельем, лежали пятьдесят рублей, заначка на