подскочил к телефонному аппарату и сдернул трубку. Спасибо, что провод не догадались перерезать — связь в наличии.

Он быстро набрал заученный наизусть номер и услышал протяжный, как бы с ленцой, Юлин голос:

— Да… Кто это?

— Юль, это я! У меня ЧП… в смысле, не у меня, а у нас!

— Леша? Что случилось?

— Я сейчас к тебе подъеду, — заговорил он торопливо. — Никуда не уходи!

— Я на факультатив собиралась. У нас сегодня занятия…

— Вопрос жизни и смерти! Приеду, расскажу. Дверь никому не открывай, кроме меня. Поняла?

Он не хотел вдаваться в подробности по телефону — лишняя трата времени. Бросил трубку и, как был — в грязных после подвала штанах и плаще, — выбежал из разоренной квартиры.

Юля жила на Петроградской стороне. Касаткин на автобусе доехал до ближайшей к его дому станции метро «Площадь Мужества» и оттуда трясся пять перегонов до центра города. На площади Восстания пересел на другую линию, доехал до Гостиного Двора, а потом еще остановку до «Горьковской». Вся дорога заняла минут сорок. По меркам Ленинграда не так много, но пока ехал, извелся: а вдруг за эти сорок минут с Юлей что-нибудь произойдет?

От волнения у него сжималось сердце, когда Леша, не дождавшись ползучего дореволюционного лифта, скакал через три ступеньки к ней на этаж.

Дверь вроде цела. Судорожно дыша, позвонил, на срывающийся писк «Кто?» ответил:

— Я. Открывай!

Она впустила его, он вошел и тут же запер за собой все замки. Привалился к стене, вытер рукой пот со лба.

Юля смотрела на него с изумлением.

— Да что такое? За тобой гнались?

Леша здесь же, в прихожей выложил ей все как на духу. Не тот был момент, чтобы вилять и таиться. Она должна представлять себе всю меру грозившей опасности.

Его рассказ, а пуще того вид — помятый, замурзанный — произвели на Юлю глубокое впечатление. Она не впала в панику, не стала истерить, но руки и губы ее задрожали. Касаткин прошел вместе с ней на кухню, вынул из шведского холодильника бутылку с каким-то заморским пойлом и, не спрашивая согласия хозяйки, нацедил в две стопки зеленоватую жидкость, разившую анисом.

Выпили. Алексей старался держаться по возможности хладнокровно. Юля тоже немного успокоилась, спросила:

— Что ты решил?

Он, покуда ехал к ней, еще раз обдумал создавшееся положение и пришел к выводу, что есть лишь один выход: забрать Юлю и вместе с ней податься куда-нибудь в глубинку, где их никто не найдет… а дальше будет видно.

Алексей заметил, как вспыхнули Юлины глаза, когда он произнес слово «вместе». В уме и проницательности ей не откажешь, она сразу ухватила то, что считала для себя наиважнейшим: он беспокоится за нее, стало быть, она ему небезразлична.

Однако предложенный план ей категорически не понравился.

— А если Сухарев подаст заявление? Тебя объявят в розыск, рано или поздно вычислят… Не будем же мы всю жизнь по лесам прятаться!

Лесная жизнь не для нее, это точно. Она и дня не проживет без удобств, без ванной, без своих помад, теней, тональных кремов…

Касаткин осознавал все недостатки придуманной им стратегии, но ничего лучше в голову не приходило.

— У меня нет двух тысяч! — сказал он напрямик и плеснул себе еще зеленой анисовки. — И взять их негде!

— У меня есть, — молвила Юля обыденным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. — Месяц назад издали последнюю папину книгу, исследование устных старославянских преданий. Гонорар — полторы тысячи. Я получила как наследница… Есть еще кое-какие сбережения. Наберем.

Для Алексея не было открытием, что писательский труд в СССР оплачивается щедро. Правда, чтобы попасть в обойму издательства, требовалось пройти семь кругов ада. Знавал он одного рифмоплета, который сочинял стихи для детей. В целом недурно, но до уровня Союза писателей недотягивал, поэтому в заветной корочке, удостоверявшей, что он профессиональный литератор, ему отказали. Рифмоплет обладал завидным упрямством, записался в литературное объединение, собрал ворох рекомендаций маститых авторов, выполнил драконовские требования редакторов и добился разрешения напечатать тридцатистраничную брошюрку под названием «Черепашки и букашки». Ее выпустили тиражом в двести тысяч экземпляров (довольно средним, по тогдашним меркам) и выплатили сочинителю семьсот пятьдесят рублей, которые он за месяц прокутил в ресторанах.

Юлин отец в писательском цехе не состоял, но, будучи признанным научным авторитетом, тоже имел возможность печатать свои труды и учебные пособия для студентов. Поэтому известие о полуторатысячном вознаграждении за исследование никому не нужных преданий не стало для Алексея чем-то из ряда вон выходящим. Смущало, а правильнее сказать, возмущало, другое. Отдавать вымогателям целое состояние? За что?

— По-твоему, лучше в тюрьме сидеть? — Юля отняла у него бутылку. — Подумай!

— А что тут думать? — проговорил он и обмяк на стуле. Наступила обратная реакция после пережитого стресса. — Деньги не мои, не мне и решать.

— Тогда решу я. Если они снова на тебя выйдут, попроси подождать до завтра. Мне нужно сходить в сберкассу, а так много за раз не выдадут.

…Они позвонили Касаткину через день. Он услыхал в трубке кряканье квадратномордого:

— Парк «Сосновка» знаешь? Подгребай туда завтра в одиннадцать утра. Бабки положи в сумку.

Инструкция была предельно лаконичной — Касаткину даже ответить не дали. И не спросили, сумел ли он собрать нужную сумму.

Алексей тут же позвонил Юле, передал требования шантажистов. Она держалась мужественно — он и не знал, что в ней столько решимости. Попытался отговорить от задуманного, но получил отказ:

— Деньги я уже сняла. Завтра в половине одиннадцатого заезжай за мной. Возьмем такси и поедем в «Сосновку».

Настал черед и ему проявить твердость.

— Я поеду один. Ты ни при чем, не надо, чтобы они лишний раз тебя видели.

— Я беспокоюсь за тебя!

— Спасибо… Я справлюсь. До завтра!

Он нажал на рычаги аппарата, но продолжал сидеть с трубкой в руке. В черепной коробке, как пчелы в улье, роились безотрадные мысли.

Сегодня он убедился, что Юля его по-прежнему любит. Она без колебаний согласилась расстаться с отцовским капиталом, который позволил бы ей жить безбедно как минимум год (это с ее завышенными запросами, а если скромно, то и все два). Согласилась, хотя он ни о чем ее не просил. Неужели он настолько бессовестный, что заберет у нее богатство и передаст подонкам только потому, что им удалось его напугать?

Лучше лес валить, чем всю оставшуюся жизнь упрекать себя в малодушии. И не факт еще, что Сухарев и компания сдержат слово. С них станется и деньги загрести, и донос накатать…

Была не была. Алексей вынул из-под аппарата