Эрар хорошо потрудился, расспросил всех, от завсегдатаев бистро до продавщицы газетного киоска у собора. Доктор Ле Культе принял его очень любезно, но в палату не пустил: больная нуждается в покое. Такая же пациентка, как и остальные, но доктор не жаждет рекламы для больницы. Пьер пообещал ничего пока не писать. Он улыбнулся, вспомнив слова своего племянника, хирурга-интерна: «Бандиты из пригородов Лизьё ориентируются в больнице лучше санитаров…» – но нет, это было бы нечестно. Очень славный этот врач, можно будет к нему обратиться, если возникнут сложности. Больная вторично получила травму, шансы, что выкарабкается, – пятьдесят на пятьдесят. Осторожный прогноз, как говорится. Доктор Ле Культе из любезности, а может быть, из уважения к наследию старины время от времени консультировал Соланж при простудах и ангинах: старая дева, живет с котом, ее мирок – коллекция старой медной утвари, фарфора и книг по истории. Единственный враг – время; она с ужасом ждала приближения пенсии.

Встречала ли она Шарля Абера? Конечно! Пьер помнит: на последнем банкете «Сынов 1066 года» эти двое сидели рядом. Пьер даже подумал, что ветеринар готовится к выборам. О чем они могли тогда говорить?

21. Похороны принцессы

Суббота, 6 сентября 1997 года, утро

– Добрый день, мадам или мадемуазель, – прошелестел далекий и какой-то бесцветный голос.

– Мадемуазель, не важно.

– Мадемуазель Брёй. Я осмелился послать вам букет в день вашего приезда в Байё. Вы не могли догадаться, от кого он. Мы не знакомы.

Она думает: «Человек с букетом, перевязанным соломенной тесемкой, наконец-то».

По голосу ей трудно представить себе его лицо. Немолодой. Некоторые тайны раскрываются сами собой, без всяких усилий с нашей стороны, так же как потерянные вещи вдруг находятся сами, когда они уже больше не нужны. Пенни думает об этом и теряет нить беседы, в то время как странный голос продолжает говорить.

Утро. Ей пришлось пожертвовать завтраком, чтобы показать, что она рано приходит в свой кабинет, – директриса учреждения, которое терпит крах, капитан тонущего корабля.

Она концентрируется, слушает.

– Я видел ваше лицо, мадемуазель. Я одинок и выписываю «Возрождение», представьте себе. Люблю быть в курсе всех новостей региона Байё, моя семья оттуда родом, это наша колыбель, вы скоро это поймете… Одна знакомая сообщила мне о вашем назначении. Знаю, это чересчур галантно – букет без визитки, но человек моего возраста может позволить себе некоторую, как вы говорите, вольность. «Audaces fortuna juvat», фортуна улыбается смелым. Я никогда не мог поладить с вашей коллегой, мадам Фюльжанс. Должен сказать это прямо. Когда я увидел в нашей превосходной газете, что у меня может появиться новый собеседник в Музее Гобелена… Или как вы его называете? В Центре Вильгельма Завоевателя, дорогого Вильгельма… Прежде чем смерть придет за мной, я должен успеть поговорить с вами о Гобелене. Я последний из смертных, кто посвящен в тайну, которую вы должны знать. Особенно сегодня, вы понимаете, что я имею в виду… Позвольте представиться, я маркиз де Варанвиль, а мое полное имя, которое, несомненно, скажет вам обо мне больше, лорд Артур Джон Контевил, второй маркиз де Варанвиль.

По утрам, с тех пор как Пенелопа пытается изображать из себя директрису, она соображает медленнее, чем обычно. Она обосновалась в кабинете Соланж, оснащенном телевизором, – хозяйка Гобелена, вышитого памятника планетарного значения, должна быть информирована о том, что каждую минуту происходит в мире. Незнакомец говорит по телефону с сильным акцентом, не совсем английским, скорее у него двойной, незнакомый ей акцент, произношение одной из стран Содружества. Чуть тягучее, но вдруг резко, будто ударом хлыста, обрывающее окончания отдельных слов. Старомодные обороты, от них веет родовой аристократией, бывалым воякой, который в последнюю войну командовал взводом, а теперь диктует мемуары. Она никак не реагирует на его имя: Артур, Джон…

Она убавляет звук в телевизоре. В Лондоне начались государственные похороны. Кортеж движется по опустевшим улицам, толпа сознает исторический момент; впрочем, Англия знавала и другие такие дни скорбного молчания. В это утро в воздухе витает тайна: возведение в ранг святых этой молодой женщины, которая еще неделю назад была на первых полосах желтой прессы. Смерть превратила ее в трагическую героиню.

Чарльз с сыновьями и Чарльзом Спенсером, братом Дианы, проходят под аркой Адмиралтейства. Трогательный кадр: пользуясь кратким мигом уединения, вдали от взглядов рыдающей толпы, принц Уэльский кладет руку на плечо старшего сына. Пенелопа не отрывает глаз от экрана.

– Я решил наконец открыться, сделать первый шаг, доверить вам секрет нашей семьи. Мы таили его веками, но теперь я надеюсь, что британская монархия, эта старая потаскуха, скоро отдаст концы; сам я старею, и мой долг – поведать вам то, во что я посвящен. Я не стану говорить об этом с королевой, она слишком хорошо осведомлена о том, что я могу ей поведать. Я хочу довериться только вам, если вы соизволите меня выслушать.

Королева… Только о ней зашла речь, как она появилась на экране, но не крупным планом – нельзя вторгаться в личную жизнь этой семьи. Пенелопа смотрит, слушая при этом незнакомца, который излагает ей по телефону какую-то абракадабру, словно специально выбрал этот момент общего переживания.

– Вы, британец благородного происхождения, называете монархию старой потаскухой. Вы что, республиканец?

– Знаете, вся наша семья – исконные нормандцы. Все мы женились только на нормандках с континента – де Турнебю, де Гуве, д’Ашар, де Карбонель де Канизи. Здесь мы породнились с лучшими семьями, которые обосновались в Англии после Гастингса. Мони, Шевриль, Перси… Я отнюдь не верю в чистоту крови и подобный вздор, я сейчас не об этом, не поймите меня превратно… Я всего-навсего настоящий викинг – не все могут этим похвалиться. Те, кто именует себя Виндзорами, присвоили себе эту фамилию в тысяча девятьсот семнадцатом году, поскольку их истинное имя звучало на германский манер. Вы это знаете, ведь вы историк; на самом деле они немцы, боши, как говорим мы здесь, в Нормандии, – Баттенберги, Саксен-Кобург-Гота, полу-Вюртемберги, полу-Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургские, своего рода узурпаторы, смешанные с Мекленбург-Стрелицами! Почему бы и не Гольштейн-Готторпы! Von und zu[108], сплошные боши, Фридолиненберги! Эдакие бароны Вермут фон Глинтвейн, словно персонажи «Великой герцогини Герольштейнской»![109] Саксы на английском престоле! Люди без роду и племени, тогда как за нами уже стояли поколения благородных предков, и в октябре 1066 года мы высадились с оружием в руках как победители, как освободители, как носители права и священных обрядов. Они же – кузены предателя и клятвопреступника Гарольда, иуды Гобелена. И теперь они правят в Тауэре!

– Не знаю, что и