знали Одона де Контевилля, служившего там литургию тысячу лет назад, черный рояль отражает свет прожекторов. Элтон Джон поет «Свечу на ветру». Прощай, английская роза. Сэр Элтон Джон.

22. Далекий остров

Гранвиль – остров Варанвиль

Суббота, 6 сентября 1997 года

Варанвиль – почти незаметная точка на карте среди Нормандских островов, удивительной россыпи земель, принадлежащих столько же герцогской Нормандии, сколько и Соединенному Королевству, и так мало – республиканской Франции. Там по-прежнему практикуют обычное право[110], там вяжут на спицах лучшие в мире красные или синие свитера, Виктор Гюго занимался там спиритизмом, вертя столик и призывая духи усопших, что завораживает Пенелопу, не чуждую оккультизму. Изгнанник призывал по ночам тени предков и писал под диктовку Океана или Уильяма Шекспира. Грозы вспыхивают здесь без предупреждения. Пенелопа уже давно мечтала там побывать. Варанвиль – это еще дальше, еще экзотичнее, маленький серый камешек.

Чтобы попасть туда, нужно перескочить с парома на пароходик и проехать через Джерси – «Нормандский остров, коронное владение Британии», – говорит, улыбаясь, приятный полноватый и невысокий паренек из турагентства на улице Леканпион в Гранвиле. Блондин с красноватой кожей и серо-голубыми глазами, лет через пять потянет эдак на центнер – настоящий нормандец, достойный носить синюю блузу в дни костюмированных праздников или работать букмекером в Лондоне, облачившись в рубашку в розовую полоску и строгий костюм на трех пуговицах.

Пенелопе кажется, что она в Англии. Она чувствует себя девочкой в стране призраков, спиритических сеансов и тайн. Гранвиль со своим жемчужным небом – именно та декорация, которой ей так недоставало. Она решила не сообщать Вандрию, что перехватила инициативу и теперь сама будет вести расследование, что ей не нужна его помощь, – пусть подумает о том, что мог бы быть с ней и так было бы намного лучше.

Пенелопа гуляет по порту, под окутанной дымкой колокольней Нотр-Дам, по крепостной стене. Профессиональным взглядом рассматривает стены старого Гранвиля – в них проступают трещины. Не пора ли подумать о реставрации, чтобы все это не рухнуло? Для музейных хранителей жизненная реальность лишена стабильности: Пенелопа не может находиться в музее и не думать о возможности ограбления, в замке – и не волноваться, что он вот-вот развалится, во дворце – и не беспокоиться о том, что, если нахлынет слишком много посетителей, они наконец одолеют старинные балки и паркетные полы. Гранвиль держит удар, но она вспоминает о бомбардировках Сен-Мало, которые практически стерли с лица земли один из самых старых укрепленных городов на побережье Ла-Манша. Когда ее ум вот так блуждает в прошлом, Пенелопа совсем не думает о Вандрии. Ей очень повезло, что история, самая большая страсть ее жизни, стала ее повседневной работой. А остальное ее мало волнует.

В киоске в двух минутах ходьбы от порта она успевает прихватить «Возрождение Бессена» – забавно, что газета продается и здесь, в Манше, – вообще-то, довольно далеко… Котантен[111] – это уже остров. Она смотрит на материал Пьера Эрара и улыбается, думая о своем любезном поклоннике. Ну что ж, помучаем его немного, он того заслуживает. И в некотором возбуждении она оставляет ему голосовое сообщение на телефоне:

«Очень хорошая, обстоятельная статья у вас получилась – обзор выставки свиней и соревнования по ловле форели в Монсо-ан-Бессен, читаю с восторгом! Это Пенелопа, отправляюсь на остров Варанвиль, вотчину последнего Контевила, потом расскажу, до скорого!»

Она приедет вечером, как и договорились. Она позвонила милорду Контевилу, и он обещал быть на месте и ждать ее. Пенелопа говорит себе, что идет на свидание с прошлым и что все это выглядит совершенно невероятным, разве что этот господин являет собой мозговой центр всей организации, возглавляет преступную банду, держит в руках все нити и точно знает, что́ ему нужно от хранительницы Гобелена. Кто он такой? Почему вызывает ее вот так, сразу после аукциона и нападения? Может быть, он заполучил украденные у нее фрагменты Гобелена? Нет, она в это не верит. Интуиция подсказывает ей, что этот странный затворник не нападал на нее. Он хранит какой-то секрет, но это уже из другой оперы… По крайней мере, он немного расскажет о Соланж Фюльжанс, – похоже, он ее не слишком жалует. Он первый отзывается о ней негативно. Никогда не знаешь – порой приятно послушать и такое…

* * *

Узнав, что она едет одна, Вандрий слегка разволновался. Пенелопа успокаивает его. Она прекрасно сама справится, вдвоем они будут заметнее, а Вандрий уже и так задержал свою хронику на четыре дня. Это предел. Обычно благодаря резюме программ и кассетам, которые посылают ему заранее телеканалы, у него есть четыре дня форы. Позже его колонка уже не может быть напечатана, это математическое правило, которым он связан и с главным редактором, и с секретарем редакции, и с верстальщиком. Чтобы делать вид, будто идешь в ногу с живым телевидением, нужно опережать его на четыре дня, ничего не поделаешь, а на этой неделе из-за всего случившегося программа вообще непредсказуема. Телевидение всего мира транслировало похороны принцессы, которые, как утверждалось в «Возрождении», смотрело больше зрителей, чем коронацию королевы в 1953 году. Пенелопе пришлось прибегнуть ко всем этим аргументам, чтобы Вандрий остался в Париже и позволил ей отправиться на остров Варанвиль. «Единственное, что интересует моих врагов, раз они у меня есть, – это Гобелен, отсутствующие куски. Сама по себе я мишенью не являюсь. Ты же знаешь, я такая безобидная недотепа…»

* * *

На причале Пенелопа, с облегчением покинув небольшое суденышко-челнок Джерси – Варанвиль, который направился к другим островкам, завязывает платок в духе пятидесятых годов, выбранный, чтобы соответствовать стилю Хичкока, и понимает, как разумно было с ее стороны надеть джинсы, а не юбку. Уже холодает. Она представляла себе старого дворецкого, который будет стоять на причале с табличкой с ее именем, или индуса в тюрбане, но ей в голову не приходило, что встречать будет только один человек, а она окажется единственным пассажиром, сошедшим на берег.

Прием теплый, лорд Контевил собственной персоной ведет ее к машине – это красный грузовичок, который прежде, вероятно, был зеленым, если судить по краске на слегка помятом крыле.

– Больше мне вам нечего предложить – ни карет по случаю коронации, ни старомодных «роллс-ройсов», как у нашей Лилибет[112], но главное – машина на ходу… Я не стал украшать дверцы гербами. Подождите, я сам открою, тут есть некий фокус…

У лорда Контевила улыбка слегка постаревшего Мефистофеля. Потертое бархатное пальто цвета перезрелой вишни, шарф рубинового оттенка, коричневато-красные сапоги – элегантность