Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Однажды учительница заболела и весь класс распустили по домам раньше обычного. Мальчишки убежали кататься с обрыва, а Санька поленился и остался в избе один. Не прошло и нескольких минут, как стало скучно.
В комнате деда Ильи слышалось невнятное бормотание. На кухне стучала ножом бабка Аграфена, готовила обед. А в комнате пусто-пусто. Привык к компании и не мог теперь сидеть в одиночку. К деду, что ли, пойти?
Постучался.
— А! Это ты! — гостеприимно распахнул дверцу старик. — Ну, входи, входи. Гостем будешь. А вина купишь — хозяином станешь!
Санька знал, что это всего лишь поговорка, но ответить захотел тоже шутливо:
— Так ведь у меня, дедка Илья, карманы с дырками. Налить некуда.
Шутка деду пришлась по душе.
— Хе-хе-хе, — рассмеялся он. — А в тебе, оказывается, окромя этакой глазастости и смешинка есть. Это, парень, хорошо. Без смешинки трудно на свете жить. Ну-к, а теперь рассказывай, зачем пожаловал.
— Да, так просто, — смущенно ответил Санька.
Дед внимательно поглядел на него и засуетился, подставляя табуретку. Голова его на тонкой шее вертелась легко и свободно, как на веревочке.
— Ну, садись рядком, да потолкуем ладком, — певуче проговорил старик. — Только думается мне, что не просто ты пришел. А с делом. Вот и расскажи. А я послушаю. Глядишь, и дельное чего придумаем. Не зря же говорят, одна голова хорошо, а две лучше. Ась?
Санька разглядывал сухие неразгладимые морщинки на лице деда. А ведь и правда, может, старый и присоветует чего. Вон лет-то ему сколько! Немало на своем веку повидал всякого.
Повинуясь вопрошающему взгляду старика, Санька стал рассказывать. И про драку с Кешкой, и про Борькины заплаканные глаза, и вообще обо всем, что было на сердце. И по мере того, как изливал душу, легче становилось на сердце, будто сбрасывал с плеч тяжелый груз.
Старик слушал молча и внимательно. А когда Санька закончил, опустил голову и, как бы размышляя вслух, стал говорить.
— Вишь ты какая история. То-то я примечаю, ровно подменился ты. Хмурей тучи ходишь. А тут загвоздка. Ну, что пацанам спуску не даешь — правильно. Неча им потакать. А что совесть заговорила — дело сложней. Совесть, она внутри, ее водой с мылом не, отмоешь. Она, будь она неладна, и меня вон уж который год допекает. Как раздумаюсь — жить на свете нет охоты.
Дед вздохнул и некоторое время сидел молча, устремив взгляд куда-то далеко-далеко, сквозь разрисованное морозом окно. Потом, спохватившись, покачал головой и стал рассказывать:
— Был у меня такой случай. Навроде твоего. Так, может, со стороны и пустячный, а вот сидит в памяти, как кирпич в поде. До сих пор простить себе не могу. Не могу и все. Хоть ты тресни.
Было мне в ту пору годков двенадцать, может, маленько больше или маленько меньше, не в том суть. Это вроде присказки. Отец мой был крестьянин работящий, жил зажиточно. Хозяйство держал большое. Одних коров двенадцать штук, не считая лошадей и там всякой прочей живности. Вот и разумей, чем я мог заниматься летом. Не смекнул? Да где тебе смекнуть. Иные нонче времена, иные и люди. А занимался я все лето напролет тем, что пас скот на луговых пастбищах.
Имелись в нашем селе такие же как и я гаврики. Четверо. Мои самые, что ни на есть, закадычные друзья. Сгоняли мы коров в одно место, разводили костер и веселились, как умели. А чтобы коровы далеко не разбредались, караулили их по очереди.
Еды отпускали нам не густо. Краюху ржаного хлеба, да луковицу для аппетита. И все. Считали, что на свежем воздухе, да у реки это самое распрекрасное кушанье. Так оно и было на самом деле. Сам, поди, едал этак не раз. А если набегаешься, да промнешься, вкусней пищи и не придумаешь.
Все было хорошо и спокойно, да, должно быть, бес попутал однажды. Размечтались как-то с мальчишками про разные вкусности. Про пряники медовые, про конфеты с начинками, которые и видели только по праздникам престольным. И так захотелось нам повкуснее чего-нибудь, спасу нет. Вот и взбрела мне в голову мысль домой сбегать.
— Яиц хотите? — спрашиваю у дружков.
— А где их возьмешь, — отвечают они.
— Если, — говорю, — коров моих постережете — принесу.
Мальчишки, ясно дело, согласились. Эка тяжесть — постеречь! Своих все равно караулить надо. А я через лесок, огородами, да прямиком в амбар. Прошмыгнул в дверь, а сердце как воробей. Так и стучит. Затаился, жду как бы кто не зашел. Маята на душе. Знаю, что неладно делаю, только на попятную нельзя, слово дал.
Стою, значит, и жду. В амбаре полумрак. По оба конца, у стен, сусеки для зерна. А посредине, на продольной балке, корзина-короб подвешена. В ней яйца. Накопилось их много, больше половины короба. На рынок собирались везти, продавать, а на вырученные деньги купить чего надобно.
Потянулся я к коробу. Высоко. Не достать. Да и висит шатко, а подставить нечего. Почесал в затылке да и полез по столбу, на котором балка лежит. А лезть неловко (ходили в ту пору без штанов, в длинных, до пят, рубахах). Вот и смекай, и лезть надо и рубаху придерживать. Ну, с грехом пополам добрался до кромки. Запустил одну руку в короб, другой держусь за столб. Взял два яйца, больше не ухватить. Положил их в подвернутый низ рубахи и опять потянулся, за очередными. Только чую, что уже взятые яйца того и гляди вывалятся. Плюнуть бы мне на них, да, видать жалко стало. Дернулся, чтобы подхватить, и зацепился рукавом за кромку короба. Что было дальше — страшно вспомнить. Сорвался я со столба и опрокинул на себя всю корзину…
Сперва перепугался, душа в пятки ушла. Потом чуть не завыл от горя. Да и как тут не завыть? Столько добра погубил! Такой разор устроил!
Но горюй не горюй, а и о себе подумать надо. Неровен час, кто зайдет. За такое по головке не погладят. Отряхнул с себя маленько жижу яичную да к двери. Выглянул из амбара — никого. Перекрестился и давай бог ноги. До самого пастбища летел как ополоумевший, не останавливаясь.
Мальчишки чуть не лопнули от смеха, как меня увидели. Оно и не мудрено, ежели похож я стал на пень, лишайниками обросший. Волосы слиплись, торчат шишом. Яичная жижа, подсыхая,
