— Что ты, папка! Я же с Павлом…

— Видел, видел, как интересно тебе было с ним, — усмехнулся отец. — Говорил бы уж по-честному, что не мог дождаться, когда уедем. А жаль, что не любишь лошадей…

Санька промолчал. Что тут ответишь, если отец сам все сказал.

— Ну, а как у тебя в общежитии? — помолчав, спросил отец. — Утряслось?

— Ты о чем, папка? — удивленно спросил Санька.

— Всякое ведь было…

— А-а. Ну, было. А теперь нет.

— Скоро у вас все изменится. Райисполком вынес постановление школу вашу перевести и объединить со средней. А в вашей организовать настоящий интернат для всех, кто живет по избушкам. Будут там у вас и настоящие воспитатели.

— Зачем? — спросил Санька и сразу вспомнил деда Илью и бабку Аграфену. — А как же Пителимовы?

— А что Пителимовы? Пора старичкам и отдохнуть.

Санька долго обдумывал услышанное от отца и, вздохнув, сказал:

— Жалко. Хорошие они.

— Согласен. Но и им когда-то надо пожить спокойно. А с вами это разве возможно?

Да, конечно. С этим нельзя было не согласиться. Дед, например, постоянно жалуется на здоровье, а бабка, хотя и молчит, но часто ее можно увидеть на кухне, сидящей с потухшим взглядом и безвольно опущенными руками.

Ехали, молчали. Санька осторожно поглядел на отца — увидел, что он сидит с закрытыми глазами, подвинувшись, предложил:

— Ты ложись. Я смогу и один.

— Да, да, — согласился отец. — Давай правь. А я что-то скис. Но ты не робей. Красавчик — умница. Сам придет к кормушке. Ты только поглядывай, чтобы не сбился с дороги.

Завалившись на правый бок, отец поворочался, уминая сено, и вскоре безмятежно похрапывал.

Бисерился в лунном свете снег, убаюкивающе поскрипывали полозья, и бежали мимо заснеженные деревья, бежали бесшумно, как призраки.

Но вот кошовка вынеслась на возвышенность. Дорога пересекла большую поляну и исчезла в темном молчаливом лесу. В нем царил полный мрак. Лишь кое-где, пробившись сквозь просветы в косматых кронах сосен, на снегу лежали пятна холодного бледного света.

Оглядываясь по сторонам, Санька искал глазами что-нибудь необыкновенное, похожее на диковинных сказочных чудищ. И в причудливо облепленных снегом деревьях ему виделись то всадники-великаны, то косматые лешие, то дворцы сказочные, из которых, того и гляди, выйдет Марья Моревна — прекрасная царевна. Выйдет на поляну, взмахнет волшебным платочком и тотчас исчезнет ночь, растает снег и зацветет по-летнему природа. Упадут чары зимы, запоют в ветвях птицы и не надо будет ежиться от холодного ветерка и робко поглядывать в темные чащи.

А Санька в благодарность за то, что она избавила людей от стужи, подойдет к Марье Моревне, поклонится низко, как царевич, и скажет… Что же он скажет? В сказках вон как все складно. Надо и здесь придумать такое, чтобы тоже здорово было.

Но лес кончился и кошовка покатила по ровному гладкому полю. Ох, как не любил Санька такие вот чистенькие, будто отутюженные, места. Скучно на них, голо. Торчат кое-где чахлые одинокие кусточки и больше не на чем остановиться глазу.

Вдруг Красавчик замедлил бег, застриг ушами, и почудилось Саньке, будто откуда-то издалека донесся протяжный, тоскливый стон. Красавчик сменил бег на шаг и косился куда-то влево, шумно вдыхая воздух.

«С чего бы это он?» — подумал Санька и снова услышал непонятный звук. Еще ни о чем не догадываясь, отвернул воротник и поднял ухо шапки. Прислушался и похолодел. Слева, от виднеющегося черной полосой леса, летел ни с чем не сравнимый, заунывный, леденящий сердце волчий вой.

Не доводилось Саньке встречаться с волками, но рассказов о них наслушался вдоволь. Страшных рассказов.

Красавчик остановился, зафыркал, заметался на узкой, пробитой в глубоком снегу, дороге, стал пятиться.

Привстав в кошовке, Санька вгляделся и охнул. Там, в стороне, у самой опушки леса, двигались темные точки.

— Папка! — закричал Санька. — Папка! Во-олки!

Отец, казалось, и не спал. Он поднялся на колени, всмотрелся в ту сторону, куда указывал Санька, и приказал:

— Гони! Сейчас будет поворот направо, к заимке. Туда!

Вцепившись в вожжи обеими руками, Санька рванул их и Красавчик сразу перестал метаться, дернул санки так, что ездоки чуть не вылетели из них, и понес. Комья снега из-под копыт полетели в лицо и запорошили глаза. Санька вглядывался вперед, боясь пропустить поворот. И в тот момент, когда он уже готовился натянуть правый повод, почувствовал на своих руках жесткие, словно каменные руки отца, до боли сдавившие его пальцы.

Красавчик взмыл на дыбы. Мгновение стоял на месте, готовый опрокинуться на спину, и, заржав, рванулся еще быстрее. Только теперь Санька оглянулся и будто сфотографировал увиденное. В кошовке боком к нему сидел на коленях отец и спокойно загонял в стволы блеснувшие в свете луны патроны. Его лицо было обращено к лесу, а там, оторвавшись от черной полосы, катились темные клубочки — волчья стая. Саньке стало страшно. Мелькнула мысль — все! Пропали! Надо немедля что-то предпринимать, только бы не сидеть без движения. Самообладание вернул строгий голос отца:

— Не вертись! Следи за дорогой! И что бы ни случилось, не останавливай коня! Даже если вывалюсь я. Понял!

Последние слова он произнес резко и враждебно. Саньку от них всего передернуло. Таким тоном отец еще никогда не разговаривал.

— Понял! — повторил отец.

— Папка! — закричал Санька, готовый разреветься. Но в этот момент санки тряхнуло, острой болью обожгло прикушенный язык. И эта физическая боль заглушила страх. Санька понял, что если он не будет следить за дорогой и перестанет подгонять Красавчика, то волки и на самом деле их настигнут. Но, что же отец? Почему он не стреляет? А может, он уже вывалился, вон ведь как тряхнуло!

Обжигаемый беспокойством, Санька оглянулся.

Совсем недалеко, метрах в десяти от саней, серой тенью катился первый клубок. За ним следило дуло ружья. И, когда у Саньки готов был вырваться крик, — сверкнула вспышка и грохнул первый выстрел.

— Но! — словно подстегнутый выстрелом, закричал Санька, но его крик утонул в громе нового выстрела.

Несколько секунд было тихо, если не считать топота копыт, скрипа саней и повизгивания волчьей стаи. Потом щелкнуло переламываемое в затворе ружье, звякнули выброшенные гильзы, и новые выстрелы грохнули в ночь.

Кошовка скользнула вниз, в приречные заросли, и понеслась, будто по коридору, между двух стен заиндевелых кустов черемошника. До заимки оставалось теперь рукой подать. Главное, хватило бы у отца патронов.

Санька напрягался изо всех сил, так и подался всем телом вперед. Этим, казалось ему, он помогает коню. И тут впереди появились огни. Кто-то стоял